Анатолий Марченко - Звездочеты

— Под Ростовом, говорите? — переспросил Зимоглядов. — А вы, Анна Алексеевна, не печальтесь. Куда б он, этот немец, ни дошел, возвращаться ему придется. Знаете, есть пословица такая: прытко бегают, так часто падают.

— Вашими бы словами… — сказала Анна Алексеевна. — А на душе тревожно: мы с Геной уже в третий раз эвакуируемся. Как с границы начали, так все и эвакуируемся.

— Выпьем еще по одной, Анна Алексеевна, — проникновенно предложил Зимоглядов. — Глядишь, мрачные мысли и улетучатся.

— Что вы, мне завтра в школу, — принялась отказываться Анна Алексеевна. — Сколько мне, женщине, надо…

— А папа у меня водку совсем не пьет, — похвастался Гена, уплетая тушенку.

Зимоглядов ласково посмотрел на него, обнял за щупленькие плечи.

— Молодец он, твой папа. Только на войне фронтовую чарку дают. Сто граммов.

— И все равно не пьет, — не сдавался Гена. — Он пишет, что спирт на сахар меняет.

Анна Алексеевна отвернулась, стараясь не показывать нахлынувшие слезы.

— Глупый ты еще, Геннадий, — попыталась улыбнуться она. — Может, он в бою сейчас…

— И все равно его не убьют! — убежденно воскликнул Гена.

Зимоглядов шумно выпил, тяжело вздохнул.

— Заколдованный он? — хмелея, спросил Зимоглядов. — Я вот не на войне и то гарантии не даю. Прошлого не догонишь, а от завтрашнего не уйдешь. Эх, Анна Алексеевна, Анна Алексеевна! Какой вы предмет преподаете, не секрет?

— Господи, какой же секрет? — всплеснула руками Анна Алексеевна. — Я ведь в начальных классах уроки веду, — почему-то смутилась она.

— Ну и что ж с того, что в начальных? — подбодрил ее Зимоглядов. — Это очень даже почетно, что в начальных. Тут, можно сказать, универсал требуется — и азбуке научи, и таблице умножения, и где равнина, а где горы — покажи. Глобус-то ребятишкам небось на уроки приносили?

— Приносила, как же…

— Вот-вот. А не подумали вы, милейшая моя Анна Алексеевна, раскрасавица русская, что вы ему, ученику своему, внушаете: так, мол, и так, земля вращается вокруг собственной оси. А он, этот ученик, внимает и очень даже старательно эти самые слова за вами повторяет, и в тетрадочку в косую линеечку записывает, а потом, через много лет, вымахает в этакого здоровенного детину и начнет изрекать: вовсе она, земля, и не вертится, и никакой оси не имеет. Как вы думаете, бывают такие ученики?

— Уж и не знаю, как ответить, — удивленно вздернула плечами Анна Алексеевна.

Зимоглядов пристально посмотрел на нее и горько усмехнулся.

— А чего ж тут не знать, принцесса вы моя эвакуированная, чего уж не знать? Бывают, еще как бывают! И живет такой вот бывший ученик с верой, что земля недвижима и что даже вращение само еретики придумали, а потом, когда жизнь его с бешеной силой вращать начнет и он вдруг очнется, опомнится, поймет, что вместе с землей вертится, — а жизнь-то уже позади, прожита она, горемычная, метеором огненным в черноте ночи исчезла, — что прикажете тогда такому ученику делать, куда ему податься, какую веру своей, кровной признать? Ту, когда верил — вертится, или ту, когда само-то вращение анафеме предавал?

Зимоглядов выпил еще, с посвистом нюхнул горелую корку.

— И ничего ему, горемыке, не остается, как вспомнить те, на уроке выученные слова и самолично высечь себя за то, что в глобус не поверил, да еще разве всплакнуть в одиночестве, ибо жизнь свою загубил…

— Не надо, Арсений Витальевич, не сокрушайтесь. — Анна Алексеевна притронулась ладонью к его руке.

Зимоглядов, казалось, не ощутил этого прикосновения.

— Вот пришел я сюда, — продолжал он, как на исповеди, не щадя самого себя. — Зачем, спрашивается, пришел? Во вчерашний день хотел попасть и не смог, куда уж мне в завтрашний-то? Земля вертится, и, согласно закону всемирного тяготения, я с ней верчусь, а зачем? Не могу я себе ответить, да и вы не ответите, и никто не ответит…

— Арсений Витальевич, голубчик, не надо, — испуганно пыталась уговорить его Анна Алексеевна. — Хотите, я патефон заведу, у меня довоенные пластинки есть, вот вы и утешитесь, грусть-тоску из души вон…

Зимоглядов уронил голову на руки, упершиеся в стол, и ничего не ответил. Анна Алексеевна направилась к тумбочке, на которой стоял патефон, но там уже орудовал Генка.

— Геннадий, пора спать, — не совсем уверенно, чтобы сын не подумал, что от него хотят отделаться, сказала мать.

— Я сейчас папину заведу, любимую, — сердито отозвался он.

Патефонный диск, роняя вокруг отблески лампы, завертелся, стертая игла громко зашуршала по старой пластинке, и хрипловатый голос задорно запел: