Анатолий Марченко - Звездочеты

— Гена, как же можно так перебивать, когда взрослые разговаривают? — удивленно спросила женщина. — Не дал человеку ответить…

«Это уж точно, учительница», — подумал Зимоглядов, со смешанным чувством испуга и радости улавливая в словах женщины знакомые интонации Маргариты.

— Это верно, накостыляли что надо, — подтвердил Зимоглядов, обернувшись на Гену, забившегося в угол у письменного стола, и с прежним, уже испытанным страхом скользнул глазами по правому верхнему ящику стола. — А от угощения нынче грех отказываться, да и у меня кое-что из провианта найдется, вместе и перекусим, — торопливо заговорил он и, встав со стула, принялся развязывать вещмешок.

Гена с любопытством наблюдал за ним. Зимоглядов извлек из вещмешка банку свиной тушенки, флягу со спиртом, буханку черного хлеба, складной столовый нож и брус уже тронутого желтизной сала.

— А у вас орден есть? — снова невпопад спросил Гена, глотая слюну при виде таких вкусных, давно исчезнувших из их дома кушаний.

— Орден? — растерянно переспросил Зимоглядов, съежившись от внезапного вопроса. — Я, Гена, воевал, когда не до орденов было…

— А медаль?

— Медаль имеется… «За боевые заслуги».

— А что же вы ее не носите?

— Успеется, Гена. Вот ворога погоним — наденем тогда…

«Даже мальчишке лжешь, даже мальчишке», — с ненавистью к самому себе подумал Зимоглядов.

— Мы и не познакомились, — приветливо сказала женщина, по достоинству оценивая щедрость Зимоглядова и ставя на стол миски с застывшей мамалыгой. — Меня зовут Анна Алексеевна Косякина, учительница.

Зимоглядов повернулся к ней и обомлел: сейчас, когда женщина сбросила платок, она показалась ему красавицей. Как на морозе горячим румянцем пылали щеки, коротко подстриженные волосы молодили ее, делая похожей на девушку.

— А меня — Арсений Витальевич Зимоглядов, — не колеблясь, назвал он себя.

«Теперь все равно, теперь ничего не страшно», — успокоил он взметнувшееся где-то в глубине души противное до омерзения чувство страха.

— Зимоглядов? — спросила Анна Алексеевна. — Очень редкая фамилия.

— Верно, редкая, — согласился Зимоглядов. — Да разве в фамилии дело? В людях. Орел орла родит, а сова — сову.

— Это вы верно говорите, — не совсем ясно понимая, к чему клонит Зимоглядов, согласилась Анна Алексеевна. — Садитесь, прошу вас. И зря вы все свои запасы разложили.

— Нет, Анна Алексеевна, не зря, — вздохнул Зимоглядов. — И знаете, сегодня, как никогда, я понял: ничего нельзя на этом свете откладывать. Ничего! Иначе — мгновение сверкнет — и уж поздно, уж ни к чему!

Анна Алексеевна согласно кивала, помогая Зимоглядову резать сало и хлеб.

— А у вас оружие есть? — неожиданно спросил Гена, и светлые, как у матери, глаза сверкнули неутоленным любопытством.

Рука Зимоглядова, вскрывавшая кривым садовым ножом банку с тушенкой, вздрогнула. Он ответил не сразу.

— Ну, хотя бы наган? — не выдержал Гена, думая, что Зимоглядов не расслышал.

— Наган? — не оборачиваясь к Гене, ответил Зимоглядов. — Имеется, конечно, только не с собой. Командиру оставил. А как часть догоню, вернет.

— Жаль, — вздохнул Гена. — Охота из нагана стрельнуть.

— Ты, Гена, садись, за стол садись, — торопливо, боясь новых вопросов, заговорил Зимоглядов. — Ты, малыш, еще настреляешься в своей жизни. Не горюй…

— Да какой я малыш! — обиделся Гена. — Мне двенадцать лет.

— Осенью будет, — уточнила Анна Алексеевна, ласково потрепав тонкой рукой Генкин вихор.

Зимоглядов налил в два граненых стакана спирт, разбавил холодной, из эмалированного ведра, водой, удивляясь, что делает все это в квартире Маргариты так по-хозяйски основательно и спокойно.

— Мы выпьем, а ты, Гена, ешь, сало тебе в самый раз, отощал ты, дружок. А мы, Анна Алексеевна, выпьем за здоровье…

— А все, кто к нам приходил, за победу пили, — сказал Гена.

— Геннадий! — нахмурилась мать.

— Да вы на него не шумите, — ласково сказал Зимоглядов. — Ведь он, Анна Алексеевна, если вдуматься, абсолютно прав. Только, Гена, оно ведь как в нашей жизни? Будет здоровье, будет и победа.

Они выпили. Анна Алексеевна едва не задохнулась от спирта, принялась поспешно нюхать корку черного хлеба.

— А метель все не унимается, — с печалью в голосе произнес Зимоглядов, посмотрев в начавшее темнеть окно, и бережно поставил стакан возле миски.

— Да, третий день метет, — сказала Анна Алексеевна. — И немец уже под Ростовом. Скоро Новый год, а радости — никакой.