Анатолий Марченко - Звездочеты

Петр не спешил говорить ей об этом. Он стоял, опершись руками о верхнюю полку, и думал о том, что, если бы перед ним был парень, он сразу же велел бы ему убираться отсюда.

— Извините, — вскочила на ноги девушка, стукнувшись головой о кронштейн.

— Нет, нет, пожалуйста, сидите. — Внезапная жалость к этой худенькой девушке, так неловко вскочившей и, видимо, больно ударившей голову, пробудилась в нем — Сидите, соседи потеснятся, и мы все прекрасно уместимся.

Соседи — пожилой добродушный майор, совсем еще молоденький, застенчивый лейтенант и хмурый мужчина в штатском, — наблюдавшие за этой сценой, потеснились, и Петр уселся на краешек полки. Над ними, на верхних полках, уже заняли «оборону» те, кто, видимо, в числе первых ворвался в вагон при посадке.

— А на ночь — ко мне, места хватит, — придурковато хихикнул парень, свесив с полки кудрявую голову.

— Еще одно такое слово, и самому негде будет ночевать, — пригрозил ему майор. Добродушную улыбку с его лица как ветром сдуло.

— Шуток не понимаете, — обиженно пробасит парень. — Я, может, ей свою полку уступить желаю.

— А желаешь, так уступай, — поймал его на слове майор.

Парень убрал ноги и будто проглотил язык.

Девушка не без колебания вернулась и села на прежнее место. Петр примостился рядом с ней. Все примолкли, как бы ожидая, кто заговорит первый. Петр досадовал на себя — он только что попрощался с Катей, она, наверное, все еще стоит на платформе, а его мысли уже устремились к этой совсем незнакомой девушке. Петр снова отчетливо услышал диковатый крик Кати: «Возьми меня!» — и он притих, вновь оглушенный этим криком…

«Вот не прогнал ее, эту девочку, и хорошо, все, и теперь нет мне до нее никакого дела», — успокоенно подумал Петр, прикрыв глаза, будто его одолевала дрема.

Девушка тоже сидела тихо, боясь пошевелиться, и неотрывно смотрела в окно.

— Чудно́, — нарушил тягостное молчание добродушный майор, и глаза его по-молодецки озорно сверкнули. — Считай, вся Россия с насиженных гнезд поднялась. Все едут! Ну, мы, строевики, — дело понятное — кто на фронт, кто с фронта, но вот такие девчата, как ты, — он ткнул коротким узловатым пальцем в сторону девушки, и она отпрянула от окна, — ты-то куда? Выходит, в пасть огненную, к черту на рога?

Девушка стиснула губы так, будто майор готовился силой разжать их и заставить ее говорить.

— Подозрительная она, — снова высунулся с верхней полки парень. — Проверить ее не мешает, время военное…

— Я вот тебя самого сейчас проверю, — накинулся на парня майор.

И девушка, вдруг почувствовав в майоре своего защитника и стремясь хоть как-то добром отплатить ему за это, тихо призналась:

— Я на заставу еду… К мужу…

— Шизофреничка! — фыркнул парень.

— Погоди, погоди, дочка, — мягко, доброжелательно заговорил майор. — Нам твоя исповедь ни к чему. Только и фантазировать негоже. Ты газеты читаешь, радио слушаешь? Где та застава? И когда ты успела замуж выскочить, дите еще, форменное дите…

— А вот и успела, — с вызовом ответила девушка.

— Ну, положим, успела, — примирительно сказал майор. — Это дело сугубо личное. И может, лучше, что успела. Моей вот Надежде двадцать четыре, все перебирала и доперебиралась — парень, с которым дружила, под Смоленском погиб. А теперь попробуй найди жениха — война, она многим женихам пулю отлила… — Он замолк, потом продолжил: — Что же касаемо заставы, то где ж ты ее разыщешь? Первый снаряд и первую бомбу Гитлер для советской заставы припас… А только расколошматим мы ему башку, помяните мое слово! — неожиданно зло, с надрывом воскликнул он. — Я вот второй раз на фронт возвращаюсь. В июне ранение получил под Ельней, — думал, каюк, ан нет, воскрес. Из госпиталя до срока рванул. Это чтоб без моего личного участия Гитлера прикокошили — не допущу…

— Прикокошишь его, — угрюмо перебил парень с верхней полки. — Город за городом сдаем…

— А Наполеон? — вскинулся майор. — Я много про Наполеона читал, — доверительно сообщил он. — Что и говорить, личность небывалая. Пуля и то не брала. А как на Россию попер — фортуна-то к нему, извините, задницей и повернулась. И что характерно, — оживился он, готовясь сообщить нечто исключительно интересное, — слыхали, как он приказы подписывал? Я самолично в одной старинной книге видел. После Аустерлица — там он был на коне — буковки вверх как шальные скачут. А после Бородино? Клякса стоит, как у первоклашки, — разъярен был Бонапарт, аки тигр. Потом приказ: отступать из Москвы. Тут уж буковки словно по стакану спирта хватили. А после Ватерлоо — там уж и не подпись вовсе, а так, крючочек сиротливый обозначен. Я уж про остров Святой Елены не информирую — там подпись в пропасть летит! А к чему я это толкую? Да к тому, что и у Адольфа такая же история с подписью произойдет, помяните мое слово!