Анатолий Марченко - Звездочеты

«Слепну!» — в страхе, от которого захолонуло сердце, подумал Макухин, силясь во что бы то ни стало поймать глазами ускользавшие от него буквы. И не смог.

Макухин снял очки, устало, словно это был тяжелый, даже непосильный для него, физический труд, протер носовым платком стекла и отложил очки в сторону. Так откладывают вещь, в полезность и необходимость которой попросту перестают верить.

Звонили телефоны, входили и выходили сотрудники. Он отвечал на звонки, на вопросы, отдавал распоряжения, казалось, так, как делал это всегда. Но лишь те люди, которые не знали или же плохо знали его, могли не заметить, что во всем этом — и в том, как он говорил в трубку, и как отдавал распоряжения, и даже как смотрел на входивших и выходивших сотрудников, — неуловимо исчезло главное — способность согревать все это то ли юмором, то ли гневом, то ли хорошо известной в редакции особой макухинской улыбкой.

Газета, которую сегодня решил просмотреть Макухин, была немецкой, и он обычно просматривал ее так же, как и другие иностранные газеты, приходившие в редакцию. Просматривал с чисто профессиональной точки зрения, вовсе не придавая им значения как источникам информации (уж он-то хорошо знал, какова цена информации, состряпанной на кухне Геббельса!), а главным образом для того, чтобы более точно и прицельно обрушить контрудар по противнику. Это было исключительно важной задачей прессы. Гитлеровский режим, как огня, боялся правды.

Именно с этой целью Макухин листал эту немецкую газету и, конечно, даже предвидеть не мог, что внезапно обнаружит среди победных реляций гитлеровского командования сообщение, которое касается не только страны, гражданином которой с гордостью считал себя Макухин, не только армии, которая, истекая кровью, отступала сейчас к центру России, но и которое касалось лично его, Макухина. Более того, в строках этого сообщения стояла именно эта фамилия — Makuchin, столь непривычная и противоестественная для глаза в немецкой транскрипции.

В небольшой по объему заметке — тридцать строк, не больше, — сообщалось, что среди красноармейцев, попавших в окружение и взятых в плен при форсировании немецкими войсками Западного Буга, находится и младший сержант Ким Макухин, заявивший, что он является сыном редактора одной из московских газет и что готов применить свои знания, силы и способности на службе В германских войсках. В информации расшифровывалось имя Кима, и автор ее не без ядовитого сарказма подчеркивал, что если в Коммунистическом Интернационале Молодежи состоят юнцы, подобные Макухину, то это лишь новое подтверждение нравственного превосходства великой Германии перед колоссом на глиняных ногах — Советской Россией.

Макухин, молниеносно проглотив информацию, вначале ошалело смотрел на газетную полосу, все еще не веря, что речь идет не о ком-то неизвестном, а именно о его сыне, в духовной стойкости которого он никогда не сомневался.

В те короткие, казавшиеся молниеносными промежутки времени, когда молчал телефон и когда не раздавался нетерпеливый стук в дверь, Макухин оцепенело сидел за своим рабочим столом, пытаясь осмыслить внезапно обрушившуюся на него беду, но вновь и вновь убеждался в полнейшей безнадежности этих попыток.

В самом деле, с того дня, как он первый раз увидел своего сына, только что привезенного из роддома — крошечного, беспомощного, то и дело засыпавшего в своей люльке и трогательно-смешно причмокивавшего губами, — с того самого дня вместе с народившимся чувством отцовской гордости в Макухине росла убежденность в том, что сын пойдет в жизни тем же прямым путем, что и отец, и что ради этого он, Макухин, не пожалеет ни сил, ни здоровья.

Потом на груди у Кима появилась пятиконечная звездочка октябренка, затем пионерский галстук, а позже он, счастливый, показал отцу свой комсомольский билет. И в семье, и в школе его, Кима, растили не для легкой жизни. Так как же могло произойти то, о чем он, Макухин, прочитал сейчас? В чем, когда и где проглядел он сына?! В какую минуту произошло его падение? Или это всего лишь желание спасти свою молодую жизнь, выкарабкаться любым путем из трясины? Но и это ведь не менее страшно. И разве есть разница между предателем, изменившим сознательно, или перешедшим на сторону врага по недомыслию и трусости? Нет, между ними никакой разницы и быть не может!

Макухин, взглянув на зазвонивший телефон, вдруг с беспощадной отчетливостью вспомнил свой разговор с сыном по телефону. В памяти ожило едва ли не каждое слово этого разговора, которому Макухин придавал столь важное, прямо-таки решающее значение Ким тогда несколько раз повторил одни и те же слова: «Не подведу» — и в момент разговора они показались Макухину предельно искренними, подобными клятве. Он обрадовался им, обрадовался тому, что сын произнес их не мимоходом, не скороговоркой, а с тем еще по-детски взволнованным чувством, в котором нет ничего, кроме святой и чистой правды. Сейчас же, вспоминая интонацию, с которой Ким повторял и повторял эти слова, Макухин уловил в них какую-то неприятную для него заученность. И даже после этого, такого необычного для него, ощущения заметка в немецкой газете показалась наивной и несерьезной.