Дэвид Финкель - Хорошие солдаты

Сержант Мейз взял у Джея Марча свежевычищенную каску, поднес к носу и сделал глубокий вдох.

— «Тайд», — с удовлетворением определил он, секунду поразмыслив.

Он взял каску Суэйлза и показал на истрепавшийся ремешок, который нужно заменить, если Суэйлз хочет успешно пройти осмотр. Он проверил, в каком состоянии у Сэйлза магазины с патронами, и покачал головой.

— Тебе еще трудиться и трудиться, — сказал он, и Суэйлз не сомневался, что так оно и есть: сержант Мейз знал про то, как стать «солдатом месяца», все досконально.

Как взводный сержант Мейз выдвигал кандидатов от своего взвода, и все его солдаты видели, что он относится к задаче очень серьезно.

— Я не буду посылать кого попало, — сказал он. — Я ставлю себя на место рядового: хотел бы я, чтобы этот парень мной командовал? Воодушевляет он меня? Есть в нем огонь? Есть у него знания?

Марч и Суэйлз — вот по поводу кого на этот раз ответы были да, да, да и да, и теперь настало время дать им указания.

Как постучаться, прежде чем войти:

— Три раза. Громко. По-командирски.

Как, войдя, приблизиться к жюри:

— По прямой к столу и остановиться в трех метрах.

Затем:

— Отдать честь главному сержанту. Назвать себя, а потом сказать: «Такой-то к председателю комиссии, согласно распоряжению, прибыл»; и держать руку у каски, пока он тоже не отдаст тебе честь.

И:

— Девяносто процентов — уверенность в себе. Как ты подаешь себя комиссии. Вопросы-ответы — только составная часть.

Вопросы-ответы — чистый идиотизм на самом деле, сказал он, по крайней мере в исполнении этого жюри.

— Тут надо проверять лидерские качества. Не память.

Но это жюри делало упор на том, на чем делало, и поэтому он велел Марчу и Суэйлзу зубрить.

— Если их не допустят, я не знаю, это будет ужасно, — сказал он, но потом помягчел. — Я хочу, чтобы они выиграли, но, даже если они не выиграют, все равно они два лучших командира звеньев во всем батальоне.

— Никаких лишних движений, — наставлял он их.

— Головой не вертеть.

— Глаза смотрят ровно.

— Если на нос сядет муха, не смахивать.

Два дня до конкурса, и Айвен Диас, еще один из тридцати, говорит о своей первой неудачной попытке его выиграть:

— Когда я входил, нервничал жутко.

Это было в Форт-Райли незадолго перед отправкой в Ирак, и Диас тогда пытался представить себе, что его ждет: «Мы на целый день будем выезжать? Нас каждый день будут атаковать? Готов ли я, выдержу ли?»

А потом, 6 апреля, он был стрелком в «хамви», который вел Джей Каджимат, и, по его теперешним словам, «оказалось, что я готов».

Через десять месяцев после того дня у Диаса в ноге все еще сидели осколки, и по утрам он просыпался от тупой боли, которая напоминала ему о случившемся. «Мы тебя в два счета поставим в строй», — пообещал ему Козларич на поминальной церемонии по Каджимату, но на деле получилось далеко не в два счета. Первый месяц он не мог ходить, а в последующие месяцы у него были нелады по психологической части.

— Я нервный тогда был, — сказал он сейчас. — Нас все время обстреливали из минометов. Звуки — вот что больше всего доставало. Я не мог спать.

Он бодрствовал не один: бессонница была одной из причин, по которым Адам Шуман обратился за помощью в группу психологической поддержки. С бессонницей после гибели Джеймса Харрелсона сражался и сержант Мейз, увеличивая дозу амбиена. Диас, со своей стороны, пытался справиться с ней, используя то же средство, каким Джей Марч старался побороть дрожь в руках: силу воли. «Это будет и дальше происходить, деваться некуда, — сказал он себе однажды после очередного ракетного обстрела, который довел его до точки. — Ты должен стать бесстрашным».

— И я стал бесстрашным.

Бесстрашие в его случае выражалось в том, что он всегда выглядел каменно-спокойным. Из раненого солдата он перековал себя в командира звена, который никому не собирался давать повода считать определяющими для него те секунды 6 апреля — даже несмотря на то, что эти секунды наверняка станут определяющими для всей его жизни. Он редко говорил про 6 апреля, зная вместе с тем, что похороненным случившееся нельзя назвать. Скорее, оно обитало сейчас в пространстве между молчанием и сновидениями. Он помнил, как ехал в «хамви». Помнил, как увидел приближающуюся «скорую помощь», как услышал крик Джона Керби: «Стой!» Помнил, как повернул голову направо. Помнил вспышку. Помнил грохот. Помнил толчок. Помнил, как вывалился из турели и упал на спину. Помнил, как попытался побежать, глядя на ботинок, видя в нем дырку и думая, что ступню, наверное, оторвало. Помнил вопль Керби: «Огнетушитель!», помнил, как запрыгал на одной ноге в поисках огнетушителя. Помнил, как до него дошло, что в горящем «хамви» остался Джей Каджимат. Помнил все, что было той ночью, и все, что было потом, вплоть до настоящей минуты, когда он, солдат, который тогда был в нескольких дюймах от смерти, думал о том, что, если он хочет стать «солдатом месяца», ему надо оттереть с каски черные отметины, оставшиеся от того давнего взрыва.