Дэвид Финкель - Хорошие солдаты

Мог ли он — если удачно пройдет осмотр — сказать такое сержантскому жюри, ожидающему услышать пять стандартных фраз? Нет, если он хочет победить, и он это понимал, но интересно было все же дать волю воображению. Они ему: «Расскажи нам немного о себе», а он им: «В Ираке я узнал, из какого я теста» — и приведет три примера.

Первый эпизод случился 11 июня, когда его колонна проезжала мимо мечети и впереди него в турель второго «хамви» попал СФЗ. Это было в 1.55 дня. Вот он едет, едет, думает, как все остальные: «Когда шарахнет, когда шарахнет…» — и вот шарахнуло. «С дороги, мать вашу!» — заорал он, помнилось ему, пробегая мимо солдат и сквозь снайперский огонь, и вот он уже около умирающего Кэмерона Пейна, осматривает его раны. Глаза: часть одного из век отсутствует. Рот: с левой стороны вырван кусок. Уши: за левым — колотая рана, доходящая до самого мозга. «Подвинь, пожалуйста, ноги, я дверь не могу закрыть», — сказал он Пейну, и, когда тот подвинул ноги, Уайт закрыл дверь и стал методично перетягивать его раны.

Крови было столько, что руки стали скользкими, и, разорвав упаковку эластичного бинта зубами, он наложил повязку и всю дорогу до медпункта придерживал Пейна руками, и только потом, когда он начал дрожать, он понял, что, пока все это происходило, дрожи не было.

Второй случай — бензозаправка в Рустамии, Джошуа Ривз, сентябрь. «Двое раненых! Один не дышит. Угроза жизни», — прокричал солдат по рации спустя секунды после взрыва, а Уайт тем временем щупал пульс Ривза. Он сел на него верхом и делал искусственное дыхание «рот в рот», а переводчица Рейчел надавливала на грудь раненого. Тридцать нажатий, два выдоха. Пульса нет. Тридцать нажатий, два выдоха. Пульса нет. И так всю дорогу до медпункта. Ривза понесли внутрь, Рейчел стояла в наполненных кровью ботинках, а Уайт, сделав для Ривза все, что он мог, начал дрожать. Но только сейчас, ни секундой раньше.

Третий пример был связан с Джеймсом Харрелсоном, погибшим на «Внешней берме», и девушкой, с которой Уайт познакомился перед самой отправкой в Ирак и на которой тут же и женился. Ему было тогда двадцать пять, ей девятнадцать. Они поженились в маленькой церкви на севере Канзаса, где его мать была пастором, и через пять дней он вылетел в Ирак, оставив молодой жене самое ценное и любимое, что у него было, — серебристый «понтиак-гранд-ам» 2006 года.

— «Трали-вали, трали-вали, да, кстати, я твою машину разбила, трали-вали, трали-вали», — вспоминал он сейчас разговор с ней по телефону, когда он прибыл в Рустамию и позвонил ей сказать, что все благополучно. — Я дал ей договорить все ее «трали-вали». А потом: «Все это замечательно. Но нельзя ли вернуться к той части, где ты сказала, что разбила мою машину?»

И с тех пор, сказал он, все пошло наперекосяк.

— Она хотела, чтобы я ей чаще, чаще звонил, а ведь мы только-только сюда прибыли. Жизнь была сумасшедшая. Я звонил ей раз в неделю, но ей было мало. Сплошные слезы: «Ты мне почти не звонишь. А звонишь — я одна говорю. Я тебе безразлична. Ты меня не любишь». В общем, ерунда сплошная, — сказал он. — Ничего из этого не вышло.

Через четыре месяца после свадьбы он сумел аннулировать брак, оставивший ему несколько плохих воспоминаний и одно хорошее, от которого у него всю жизнь на глаза будут наворачиваться слезы: шафером на его свадьбе был Джеймс Харрелсон. Джеймс был первым, с кем Уайт подружился в Форт-Райли. Они жили в одной комнате, вместе ездили туда-сюда, вместе ходили на танцы и знакомились с девушками, и, когда Харрелсон сгорел, именно Уайта как лучшего друга попросили на поминальной службе произнести в его память «слово солдата». «Я вспоминаю его как друга и брата по оружию, который умер за то, что любил, — за нашу армию и Америку», — торжественно заявил он в доме молитвы, наполненном военными всевозможных званий, которые все смотрели на него и слушали его, и, пока говорил, он тоже не дрожал.

По его мнению, солдат, претендующий на титул «солдата месяца», должен иметь возможность поговорить о таких эпизодах. «Расскажи нам немного о себе», — предложили бы ему, а он в ответ не только сообщил бы, что он из тех солдат, которые дрожат лишь после всего, но и поделился бы воинскими истинами — что «от говна не застрахуешься» и что «паранойя — это неплохо. Потому что тебя могут шлепнуть в любой момент. Из-за паранойи ты боишься, а бояться — это неплохо, потому что ты всегда настороже».

В реальной жизни, однако, такие вещи сержантов не интересуют. «Как звучит седьмая фраза „Кредо солдата“?» — вот какие вопросы они, скорее всего, будут задавать, и он знал, что способен ответить без сучка и задоринки и что выиграет конкурс. Он был в этом уверен. Если его наконец допустят.