Эдуард Володарский - Штрафбат

Начальник особого отдела Харченко просмотрел бумаги Бредунова, проговорил:

— Знаю, знаю про тебя, капитан, рассказали… Ты вот что, ты здесь язык свой попридержи, ладно? Второй раз точно в штрафбат угодишь.

— Я понимаю, товарищ майор.

— В рамочках уметь надо себя держать. Мало ли кто мне не нравится! Я ж не тычу каждому — жид пархатый, армяшка чернозадый, чурек копченый… Так что в рамочках, капитан, в рамочках — не порть мне картину социалистического интернационализма, понял?

— Так точно, товарищ майор! — Бредунов вытянулся, щелкнул каблуками сапог.

Из особого отдела он направился в блиндаж командира дивизии генерала Лыкова, отрапортовал с порога бравым голосом:

— Товарищ генерал, разрешите доложить?

— Давай, докладывай.

— Капитан Бредунов прибыл в ваше распоряжение! — Бредунов чеканным шагом подошел к столу, положил документы.

Лыков молча глянул на документы, вернул Бредунову, спросил:

— Как себя чувствуешь после ранения?

— Отлично, товарищ генерал!

— В полку Белянова ротного убило. Так что заступай на его место.

Шеренга вновь прибывших штрафников была длинной, и Твердохлебов в сопровождении Глымова медленно шел, вглядываясь в лица — совсем юные и постарше. Остановился напротив человека с волевым, жестким лицом.

— В каком звании служил?

— Майор Шилкин Сергей Викторович, командовал батальоном.

— Батальон, что ли, угробил?

— Да нет, с батальоном все в порядке. — Бывший майор отвел взгляд в сторону.

— А за что же тебя звания лишили и сюда отправили? Давай выкладывай, тут все свои, секретов нету.

— Женщину застрелил… — через силу ответил Шилкин.

— Ладно, после расскажешь. Примешь под начало роту.

— Есть.

А Твердохлебов шел дальше. Наткнулся на Савелия, усмехнулся:

— Ты опять тут? Я думал, за ранение вину тебе скостили.

— Никак нет, товарищ комбат, обратно в штрафные определили.

Твердохлебов пошел дальше, а Глымов задержался и, глядя в глаза Савелию, процедил:

— В другой раз за такое ранение самолично пристрелю…

Через пару шагов Твердохлебов встал напротив крепкого парня лет двадцати пяти. Из-под расстегнутого ворота гимнастерки виден был треугольник тельняшки.

— Ну, нам только морской пехоты не хватало. За что ж тебя, родимый?

— Да по пьянке… — усмехнулся морпех. — Пьяный за водкой с позиций ушел, а меня энкаведешники попутали. Пришили дезертирство.

— Звать как?

— Булыга Олег.

Ну, тут столько не попьешь, Олег. У нас с водкой плохо.

— Ищущий да обрящет, — бодро ответил Булыга, и в шеренге засмеялись.

— Ну, ну… ищи, может, и обрящешь… — Твердохлебов двинулся дальше.

— Фамилия?

— Балясин Юрий Григорьевич, капитан.

— Тебя за какие грехи?

— За трусость, — в глазах капитана таилась усмешка.

— Вроде непохоже, — тоже усмехнулся Твердохлебов.

— Высоту не взял, роту три раза в атаку подымал, на четвертый раз отказался.

— Так, так… знакомая история. — Твердохлебов нахмурился. — Ладно, не горюй, капитан, будешь здесь ротой командовать…

Твердохлебов отступил на три шага, окинул взглядом строй штрафников, прокричал:

— Только кровью вину свою вы сможете искупить! Повторять не буду! За трусость буду расстреливать на месте!

Уже вовсю расцветала весна сорок третьего. Пополненный новыми штрафниками батальон Твердохлебова шел на запад, месил грязь по широченной дороге. Мимо колонны проскакивали легковушки — трофейные «опель-капитаны» и «опель-адмиралы», «хорьхи» и «майбахи», «виллисы» и «газики», завывали, разбрызгивая грязь, полуторки, проревели несколько танков и тракторов, тянувших за собой тяжелые орудия, четверки изможденных лошадей тащили орудия полегче. Штрафникам то и дело приходилось уступать дорогу, идти по обочине. На себе несли всю амуницию, вплоть до станковых пулеметов — станины отдельно, стволы отдельно. Солнце было бледное, холодное и совсем не грело, и пасмурное небо висело низко над землей.

Твердохлебов шел вместе со всеми, утирал фуражкой взмокший лоб, бормотал, оглядываясь по сторонам:

— По Украине идем… обратно… дожил-таки… обратно по Украине…

— Че ты там все бормочешь? — спросил шагавший рядом Глымов.

— Да так… радуюсь…

— Хе, черт бы тебя… — крутнул головой Глымов. — Вторые сутки не жрамши, идем, едва ноги тащим, а он радуется… Чумовой ты все же человек, Василь Степаныч, не иначе как из зоопарка сбежал…

Несколько бойцов рассмеялись. А рядом слышался озорной голос: