Эдуард Володарский - Штрафбат

— Ну че ты молотишь? Че молотишь? — встрепенулся Сергей Шилкин. — Если ты при жизни человек, то к тебе и относятся, как к человеку!

— Видал я эти отношения! — уже зло ответил Чудилин. — Ты меня на испуг не бери, понял?

— Охота вам лаяться? — поморщился отец Михаил. — Нет, чтоб помянуть усопшего тихим добрым словом…

Глымов сдвинул пилотку на затылок, с интересом посмотрел сперва на отца Михаила, потом — на Чудилина.

— Их вон сколько лежит! — Чудилин рукой обвел позиции батареи, где повсюду лежали трупы. — Поминать запаримся! И все хорошие? Мы тут все плохие! Дерьмо! Потому и гонят нас на убой! Чем больше дерьма убьют, тем лучше!

— По-твоему, плохих поминать не надо?

— Да чихали они на эти поминки! Убили, и нету их больше, понял, нету! Меня убьют — меня не будет! И что там после меня, какая распрекрасная житуха расцветет — мне уже до лампочки Ильича! Я в эту вашу загробную жизнь не верю!

— Жаль мне тебя, дитя мое… — вздохнул отец Михаил.

— Да пошел ты со своей жалостью, знаешь куда? — взъярился Чудилин. — Ты бы меня пожалел, когда я в тюрьме ни за хер парился!

— Мне всегда тебя жаль, — ответил отец Михаил. — Трудно жить с сердцем, полным злобы. И помирать трудно…

Слабая ироничная улыбка тронула губы Глымова, но он ничего не сказал.

— Еще поглядим, кто раньше помрет! — выкрикнул Чудилин.

— Ну, хватит! — повысил голос Балясин. — Нашли из-за чего лаяться.

— О самом главном лаемся, — ответил отец Михаил.

— Самое главное сейчас — вон там! — Балясин указал на поле, где чадили подбитые танки. — А все остальное — болтовня пустая!

— Если меня убьют раньше, ты за меня помолишься, — сказал отец Михаил, глядя на Чудилина. — Я тебя очень попрошу об этом… очень попрошу…

— Я молиться не умею, — сухо, но уже без злобы ответил Чудилин.

— Я тебя научу…

— Поздно, батюшка. Этому делу с детства обучаться надо. А так одно кривляние будет, — усмехнулся Чудилин и попросил у Балясина: — Дай потянуть.

— Живой буду — я за тебя помолюсь, святой отец, — кривя губы в усмешке, проговорил Глымов.

Балясин протянул Чудилину окурок самокрутки. Он затянулся и выглянул из укрытия. Оглядел поле с подбитыми танками, улыбнулся, сказал громко:

— А прилично мы их намолотили — все поле утыкано! Душа радуется, а, мужики?!

Семнадцать человек выстроились в шеренгу. Твердохлебов стоял впереди, а перед строем прохаживался майор Харченко. В нескольких шагах ждал «виллис» с двумя автоматчиками-особистами.

— Построились, гражданин майор, — козырнул Твердохлебов.

— Все, что осталось? — Харченко окинул взглядом шеренгу. — От восьми сотен?

— Так точно.

— Ну ничего, — Харченко кашлянул в кулак, — к вечеру пополнение пригоним. Шестьсот человек. Послезавтра еще триста прибудут. Штрафников хватает… А тебе, Твердохлебов, пока придется поехать с нами. — Майор снова окинул строй взглядом, добавил: — Кто ранен — к вечеру придет полуторка из госпиталя, заберет.

— Слушаюсь, — опять козырнул Твердохлебов и направился к «виллису». У машины обернулся, поднял руку: — Бывайте, ребята! Скоро вернусь!

— Это уж как выйдет, — негромко пробормотал Харченко, садясь в машину следом за Твердохлебовым.

— Куда это его везут? — спросил Балясин.

— Наверное, в штаб дивизии. Пополнение принимать, — отозвался Шилкин.

— Ваши слова да в уши Господу, — проговорил Глымов.

— Я карту кинул — плохая карта комбату вышла, — вздохнул Леха Стира.

— А когда у тебя хорошая выходила? — усмехнулся Балясин.

Взревел мотор «виллиса», и машина резко взяла с места, покатила по ухабистой полевой дороге прочь от линии обороны. Твердохлебов оглянулся — семнадцать человек по-прежнему стояли шеренгой. Твердохлебов помахал им рукой и увидел, что штрафники тоже замахали руками.

Твердохлебов улыбнулся…

Камера была узкой и длинной, как пенал. Узкий топчан вдоль стены, узкое окно, забранное решеткой, на которой наросли клочья паутины… Твердохлебов лежал на топчане, закинув руку за голову, и смотрел в окно. Солнце заходило, и потемневшее небо становилось багровым. За дверью послышались далекие гулкие шаги и тонкий металлический звон ключей. Потом ключ скрежетнул в замке, дверь отворилась со ржавым скрипом, на пороге возник сержант-особист, сказал отрывисто:

— Подъем. Пошли.

Твердохлебов поднялся и пошел по длинному глухому коридору. За ним шел сержант и звенел ключами. Так со звоном и доставил в кабинет следователя.