Виктор Кондратенко - Курская дуга

— Седлецкий бездушно отнесся к стихам Зайцева, — с места сказал Солонько. — Пусть он выступит и объяснит.

— Я выступлю, — перебил Седлецкий Дмитрия, — и как бы не пришлось вам краснеть, товарищ Солонько.

Синчило снова постучал карандашом по графину.

— Тише, товарищи! Давайте выслушаем подполковника Ветрова.

— Поговорим о месте литератора в армейском строю. Дмитрий Солонько присылает в редакцию не только свои стихи. Он пишет очерки, статьи о маскировке, делает интересную полосу о традициях сталинградской гвардии, находит в полках одаренных поэтов, художников. Недавно Солонько опубликовал остроумные стихотворные подтекстовки к рисункам солдата Шатанкова. А Седлецкий? Раз в неделю он дает в газету стихи короче воробьиного носа…

— Я написал пьесу, — перебил Седлецкий.

— Я говорю о том, что вы делаете для газеты. Но кстати и о пьесе. Я читал ее: неудачная пьеса. А могли бы посоветоваться с товарищами. Каждый бы вам помог, и я в том числе. Как говорят, одна голова хороша…

— А полторы еще лучше, — быстро подал реплику Седлецкий.

Раздался смешок. Ветров покраснел.

— Я люблю, когда собрание проходит остро, — улыбнулся Синчило. — Но сейчас словесная перепалка отвлекает нас от главного Гм… гм… Я попрошу докладчика уделить больше внимания статьям, очеркам, заметкам — нашему газетному хлебу.

Бобрышев придвинулся к Дмитрию, тихо сказал:

— Синчило переводит стрелку. Ловко… Ветров — чудак, не сумел ответить… Седлецкий срезал его.

Как только Ветров окончил доклад, поднялся капитан Гуренко.

— Я с большим увлечением делал рисунки к стихам Зайцева. А вот сегодня… я случайно прочитал стихотворение Седлецкого и призадумался, признаться, даже удивился. — На лбу у Гуренко появилась глубокая складка, прозрачные глаза его остановились на Седлецком. — За Днепром с винтовкою в руках лежит смертельно раненный солдат Чумаченко — герой стихотворения. Кричат вороны. Коршун уходит кругами в синюю даль, и видно, как у него краснеет крыло от заката. Но какой подвиг совершил Чумаченко? О чем он думал, за что боролся? Где его однополчане? Почему он брошен товарищами? На эти вопросы в стихах нет ответа, и получается: не ходи, солдат, за Днепр, а то упадешь смертельно раненный на безымянной высотке, и над тобой будут кружиться вороны да коршуны.

— А мы готовимся освобождать Украину.

— Штурмовать Днепр.

— Я протестую! — Седлецкий вскочил. — Пусть скажет Гуренко, где он нашел стихи?

— Они напечатаны на редакционном бланке и вместе с другими материалами лежат на столе ответственного секретаря. Совершенно точный адрес! Так разрешите заняться дальнейшим разбором стихотворения. Видит ли наш поэт настоящую фронтовую жизнь? Поднялась вся Россия. С нами сыны Белоруссии, Узбекистана, Литвы, все советские народы. К линии фронта подходят колонны танков. На стальных башнях написано: «От челябинских рабочих», «От саратовских колхозников». А солдат Чумаченко одинок и вооружен винтовкой. Я не против винтовки, она нужна! Но вы присмотритесь вообще к стихам Седлецкого: поэт очень строго соблюдает военную тайну. — Гуренко усмехнулся. — Никакой боевой техники, кроме винтовки, вы там не найдете…

— Разрешите! Я хочу рассеять это… эту клевету, объяснить… — Седлецкий подбежал к столику.

— Вы хотите дать справку? — спросил Синчило. — В вашем распоряжении три минуты.

— Заместитель ответственного редактора и ответственный секретарь, — как можно торжественнее произнес Седлецкий, — могут подтвердить, что этих стихов я им не сдавал. Все знают, что за столом подполковника Ветрова работают многие товарищи и часто забывают там свои черновики. Капитан Гуренко нашел такой черновик, отрывок из моей неоконченной поэмы. Не разобравшись, в чем дело, он выступил здесь не как честный критик, а как злопыхатель.

— А почему ваши стихи напечатаны на редакционном бланке? — не выдержал Гуренко.

— Виновата машинистка! — бросил реплику Бобрышев.

— Нет, не машинистка… У меня просто не было другой бумаги. Но вернемся к главному! У меня солдат Чумаченко… не положительный персонаж. Он трус! Это лермонтовский Гарун. И, конечно, автор не может нести ответственность за мысли отрицательного героя. — После небольшой паузы Седлецкий с иронической усмешкой продолжал: — Представьте на миг, что я захожу в хату, где работает художник Гуренко, снимаю с мольберта начатую картину, забираю неоконченные этюды, а там пока что вырисовываются танки с черно-белыми крестами, самолеты со свастикой. Ах, вот оно что! Я поднимаюсь на собрании, требую слова и, показав товарищам наброски, говорю: «Вы, Гуренко, воспеваете вражескую технику. Вы антипатриот!» Каково это, а?