Виктор Кондратенко - Курская дуга

Вековые деревья бросали густую тень на пестрые цветы и сочную траву. Солонько лежал на спине, прислонив голову к дубу. Он следил за прыжками белки. Встревоженный голосами людей, зверек то выглядывал из-за ветки, то скрывался в листве. Рядом с майором сидел Грачев и, покусывая зеленый стебелек, спрашивал:

— Ты отыскал ребят, Дима, и Синенко и Брагонина?

— Я ж обещал…

— Значит, видел их!

— Они тебе кланялись. Просили приехать.

— Буду поблизости, заеду к ним. Разве можно забыть? Брагонин мне жизнь спас. Если бы не он, раздавил бы меня немецкий танк под Котлубанью. Хорошие ребята! Ты о них что-нибудь написал?

— Я сделал полосу о традициях сталинградской гвардии. Помог им написать короткие рассказы о своих подвигах.

— Надо песню сочинить.

— Я привез стихотворение бронебойщика Валентина Зайцева о разведчике Синенко. Оно пойдет в полосе. Свежо, интересно написано.

— Да, я прочитал в нашей газете цикл его стихов. Подкупает теплота, юмор. Наташа хранит газетную вырезку, а ведь она даже твои стихи не все сберегает.

— У меня бывают неудачи. — Вот Семен, тот ни за какие коврижки не признался бы. Попробуй ему сказать… — Грачев замолчал. Мимо прошел Седлецкий и, сухо поздоровавшись, прилег под кустом.

— Ку-ку… Ку-ку… — послышалось вдали.

Гуренко вышел из-за дерева и, повернувшись на каблуках, крикнул:

— Кукушка, кукушка! Скажи мне, сколько продлится совещание? — И он громко сосчитал до трех. — Это терпимо. Спасибо, голубушка.

Все заулыбались. Синчило строго посмотрел на капитана, но ничего не сказал.

— Где же Тарасов?

— Почему он не едет?

— Уже давно пора начинать!

— Товарищи! — Синчило постучал карандашом по графину, откашлялся. — Гм… гм… Редактор предупредил меня, что он может задержаться в Политуправлении фронта. Гм… гм… Он просил не ожидать его. Мы немного запоздали с открытием редакционного совещания. Я надеялся, что полковник Тарасов вот-вот приедет. Но, очевидно, у него какие-то важные дела. Гм… гм… Давайте начнем нашу работу.

Корреспонденты придвинулись к столику. Ветров раскрыл блокнот, достал из папки газетные вырезки, перелистал их.

— Можно начинать, товарищ ответственный секретарь. — Синчило положил руки на столик, пошевелил толстыми пальцами.

Дмитрий заметил на левом мизинце большой, аккуратно заостренный ноготь. «Вот чудак Синчило! Зачем он отрастил? Однако… «быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Но сейчас же ему вспомнилась фраза, услышанная в вагоне: «Какой народ, какая жара?!» «Очевидно, Бобрышев был прав, когда так резко отзывался о новом начальстве».

Новый заместитель редактора был человеком средних лет. Его бугристый лоб значительно увеличивала лысина, хотя подполковник и пытался ее скрыть: он зачесывал волосы с затылка на темя и пышным чубом ловко спускал их на лоб. Когда подполковник поворачивался в профиль, становились заметны родинки, словно отполированные после бритья. Казалось, он только что пил воду, и капли не успели скатиться с его нижней губы и подбородка.

— Мне поручил редактор сделать критический обзор материалов, напечатанных в нашей газете, — услышал Дмитрий звонкий голос Ветрова и перевел взгляд на докладчика.

Ответственный секретарь говорил о том, что журналисты редакции работали на Курской дуге с таким же самозабвением, как в свое время на Дону и в Сталинграде. В числе лучших материалов он назвал статьи Гайдукова, Бобрышева, информации Грачева, отметил также талантливые рисунки Гуренко.

— Газета несет в войска идеи партии, — горячо говорил Ветров. — Она друг и советчик солдата, в короткий срок помогает ему в окопе пройти курс военной академии… Мы ищем пути к солдатскому сердцу и, как это ни странно, частенько забываем поговорить о нашей фронтовой поэзии. — Он поправил очки, с пафосом продекламировал:

Седлецкий зааплодировал.

— Подождите с аплодисментами, может быть, вам кое-что не понравится… — Ветров вытер носовым платком лоб, повысил голос. — Эти «железки строк» читатель фронтовой газеты обнаружит в стихах Дмитрия Солонько и Валентина Зайцева. — очень одаренного молодого поэта-бронебойщика. Семен Степанович Седлецкий разговор о поэзии встретил аплодисментами. Позволительно спросить, почему же он так долго не сдавал стихи Зайцева в набор? Семен Степанович упорно доказывал редактору, что они слабы с формальной стороны и к тому же в стихах мало искренности.