Сергей Герман - Фугас

Когда пришел в себя, пришли чеченцы и сказали, что министр обороны отказался от нас. Сказал, что мы давным-давно уволены из армии и в Чечню поехали сами, в качестве наемников.

А потом меня просто без обмена и безо всяких условий отдали нашим, потому что я уже доходил, просто умирал. Чеченцы вывезли меня из города и передали священнослужителям. Я не помню, потому что все время был без сознания.

Потом мной занялись особисты. Вопрос был один и тот же: почему остался жив, ведь весь экипаж погиб? Почему чеченцы сделали операцию и потом отдали без выкупа?

Из армии уволили. Начал пить. Жена уехала к родителям.

И я понял, что все мои беды и мытарства от гордыни. И что мне надо покаяться и со смирением нести свой крест покаяния, независимо от того, как сложится жизнь и что меня ждет. Потому что мирская и грешная жизнь для меня закончилась. Остались только смирение и молитвы. И я стал жить другой жизнью, стараясь помочь тем, кому могу.

Но ты другой. Я вижу, что ты многое пережил, но душа твоя не готова к смирению. Во всех твоих поступках я вижу лишь твое желание покарать людей, причинивших тебе столько горя.

Я не гоню тебя. Но думаю, что ты не останешься у нас. Рано или поздно ты вернешься в свой мир.

Сержант милиции Мирошниченко чувствовал себя героем войны. Месяц назад он вернулся из чеченской командировки, где три месяца провел на блоке в Гудермесе.

Блокпост несколько раз обстреливали боевики, и он не струсил, вместе со всеми отбивал нападения. В группировку на него отправили наградные документы. Но обещанной медали все не было, боевые задерживали, квартиру не давали. В его памяти навсегда осталась картина сожженной колонны ОМОНа и вид обгорелых двухсотых. А тут еще жена бесконечно пилила и пилила, а вчера с ребенком уехала к своей матери. Мирошниченко нервничал и не находил себе места. Зайдя на местный рынок, потрясенный тем, что кавказские торговцы чувствуют себя как дома, хамят, он перевернул у них лоток с фруктами. Он был в штатском, и азербайджанцы не знали, что он милиционер.

Его потащили в подсобку, бить.

«Черные наших бьют!» — крикнул кто-то, и за него вступились местные парни, пившие пиво. Началась свалка, горячие торговцы схватились за ножи. Кто-то из покупателей вызвал милицию. Приехал ОМОН и с ним заместитель начальника милиции майор Лысенков, который, узнав о причине конфликта, назвал Мирошниченко мудаком. Начальник МОБ переполнил чашу терпения. Мирошниченко от расстройства выпил, его отстранили от службы. Утром сержант надел камуфляж и поехал к своему другу Андрею Смышляеву — отпускнику. Тот служит во внутренних войсках прапорщиком. Познакомились в Чечне. Выпили за встречу, потом еще, потом третий тост за павших. Вспоминали…

— Я кричу по рации… у нас стрельба! А мне в ответ: держись, Север, это мой позывной… Разберемся в обстановке, пришлем помощь… Держаться так держаться, ведем бой, потом выхожу на связь снова. Кричу — у нас заканчиваются боеприпасы! А из штаба отвечают: ночью посылать бэтээры бесполезно, машины сожгут. Только рассветет, придет помощь…

Сашку Голенкова в голову ранило, не поймешь, живой или уже убитый, весь в крови. Прапорщик — армеец, поздно вечером через блок ехал, остался до окончания комендантского часа. Так ему разрывная прямо в шею попала. Кровищи, как на бойне. Я матом: «Суки… вы офуели… мы погибаем!» А нам советуют экономить патроны и постараться продержаться до утра. Мы продержались. Утром пришли вертушки и вэвэшники хабаровские на броне. Рядом с блоком двенадцать бородатых нашли. Мне тогда заместитель командующего группировкой руку жал. Обещали медаль дать. Только зачем она мне, мы ведь не за награды воевали…

А теперь чурки у нас хозяйничают… Я их наказал за хамство — лоток перевернул… А меня за это мудаком… И кто… Он в Чечне не был, не воевал…

После выпитых двух бутылок порешили вместе снова ехать в Чечню, там настоящие мужики… Завтра.

А пока решили проехать на вокзал и заглянуть в кафе «Кавказ». Смышляев сказал, что это кафе держат кавказцы и там вечерами собираются недобитые боевики. Им стало легко от принятого решения, и они выпили еще… Смышляев прихватил с собой гранату.

Кафе «Кавказ» держали не чеченцы, а армянин Самвел Меликстян. Это был полный представительный мужчина с большой золотой печаткой на пальце. Самвел был женат. У него пятеро детей. Самвел воспитывал их по армянским законам.

— Дети для армянского мужчины — это святое, — говорил он. — Ты можешь изменять жене, иметь двух или трех любовниц, но ты никогда не должен забывать своих детей. Армянин, бросивший семью и не помогающий детям, это позор.