Мы вошли в просторный и холодный дом. На столе мерцает огонек коптилки. Окна завешаны тряпьем. В квартире почти пусто. Оказывается, здесь успели похозяйничать немцы.
Хозяйка, высокая пожилая женщина, встретила нас неласково.
– Здравствуйте, мамаша. Принимайте гостей, — сказал Корсиков, сваливая с плеч наше дорожное имущество.
– Здравствуй, — сказала безразличным голосом хозяйка, кутаясь в большой платок. — Коли ночевать, так ложитесь вон с ними. Соломы можно еще принесть. — На полу, устланном соломой, спали двое квартирантов.
– Мы замерзли, чайку бы согреть, — попросил Петя. — Да и поужинать не мешает.
– Поздно… Кипятку-то оно с дороги неплохо, только дров надо наколоть.
– Это мы мигом, даже топор свой имеем, — с готовностью отозвался Корсиков.
Потрескивая, в печке горят дрова. Хозяйка тихим ровным голосом рассказывает о зверствах гитлеровцев в городе. Много погубили фашисты безвинных людей. В первую очередь собрали всех евреев, вывели к реке и расстреляли. А потом — кто попадется…
Для нас такие истории не новость. Однако всякий раз, слушая рассказы очевидцев, диву даешься. Неужели немцы не люди? Неужели среди них не находится хороших и чутких?
Оказывается, все-таки иногда встречаются и такие.
Хозяйка рассказала, как ее вечером задержали на улице, а на следующий день повели расстреливать. Ее и еще шесть человек задержанных обвинили в неповиновении властям. Два немецких автоматчика вывели их за город, остановили в овраге. А затем начали совещаться между собою… После чего подходит один и на ломаном русском языке говорит: «Ви бегайт… Стреляй нихт. Ми арбайт…» Видя, что его не понимают, он показал свои корявые руки и для убедительности сжал кулаки и несколько раз взмахнул руками. «Кузнец», — догадался один из арестованных. Немец закивал утвердительно головой. Оба немецких автоматчика начали стрелять в крутой берег оврага, а затем, махнув рукой в сторону от города, сами пошли обратно с сознанием выполненного долга…
По комнате распространился щекочущий запах картошки «в мундире». Зашипел чайник. Корсиков выложил на стол хлеб, мясные консервы и сахар. Развернул газетный сверточек и передал хозяйке щепотку чая.
На столе появилась большая миска с дымящейся картошкой.
– Поужинайте с нами, мамаша, — пригласил Корсиков хозяйку.
Хозяйка сначала отнекивалась, но уступила нашим просьбам.
Спать легли далеко за полночь, но еще долго не могли уснуть.
Утро… Предстоит самое тяжелое — расставание с Корсиковым, моим неизменным коноводом, боевым товарищем. Здесь, в Ливнах, он – единственная нить, которая еще связывает меня с полком, с прошлым. Я стоял, не находя слов на прощание. Напоследок отдал ему свои валенки, теплые брюки, бритвенный и туалетный приборы, пуховые перчатки – праздничный подарок — и, наконец, свой любимый автомат.
Особенно тягостны последние минуты прощания. Я испытывал чувство, подобное тому, которое испытал при расставании с женой и дочкой в Полтаве. Чтобы быстрее покончить с этим, я обнял своего верного боевого друга, по русскому обычаю трижды поцеловал и сказал:
– Будь здоров, Петя!
– Мы будем ждать вас, — сказал он прерывистым голосом, пряча глаза, полные слез, затем прыгнул в сани и стегнул вожжами коня.
Конь, удивленный и напуганный неожиданной грубостью хозяина, рванулся с места и помчался крупной рысью, только комья снега летели от копыт.
Я долго стоял на дороге и не знал тогда, что мы уже больше не встретимся на боевом пути Великой Отечественной войны. Корсикову с разведчиками и полком предстояло пройти героический трудный путь от Орловщины до Эльбы. Мне же выпала иная судьба. Но об этом потом…
А сейчас я направился к начальнику разведки за получением направления на учебу. Там меня познакомили с тремя офицерами – они тоже ехали на курсы.
В Елец прибыли на попутной машине в половине второго ночи. Несмотря на позднее время, нас встретили, сводили в баню, накормили и предоставили каждому койку с белоснежными простынями, мягким матрацом и двумя байковыми одеялами..
– Вот это житуха, — восхищался мой новый знакомый, старший лейтенант Сидоров. — Первый раз за всю войну поспим по-настоящему. Здесь отдохнем…
Но отдохнуть не пришлось. На следующий же день приступили к занятиям. Занимались по десять-одиннадцать часов в сутки.
– Ну, как отдых? — спросил я Сидорова.
– Ничего, месяц вытерпим, а там и в часть. Но больше учиться меня не заставишь до конца войны, — ответил он.
Читать дальше