Семен Кувшинов - У стен столицы

В сводках Советского информационного бюро в эти дни сообщалось о действиях 1-й ударной армии: множество убитых немецких солдат и офицеров валяется на заснеженных дорогах, по которым наступает армия генерала Кузнецова; наши части не просто теснят противника, а уничтожают его живую силу.

Упоминалось в сводках и о 71-й бригаде: «Гвардейская часть тов. Безверхова (Западный фронт), ведя упорные бои с противником, нанесла немцам большой урон. Только убитыми гитлеровцы потеряли 500 солдат и офицеров. Наши бойцы захватили 3 немецких танка, 27 орудий, 30 пулеметов, зенитную установку и большое количество снарядов. Трофейные орудия гвардейцы установили на огневых позициях и громят врага его же снарядами».

Война есть война. Были потери и у нас. Более пятидесяти бойцов и командиров остались лежать навечно в братской могиле в деревне Тимоново. Там сейчас стоит памятник погибшим воинам.

После освобождения Тимонова части бригады сосредоточились севернее Солнечногорска. Они перехватили шоссейную и железную дороги на Ленинград и вместе с 55-й стрелковой бригадой содействовали войскам 20-й армии в освобождении Солнечногорска от немецко-фашистских захватчиков.

В сумерках мы по дамбе обошли Сенежское озеро и остановились на ночлег в поселке севернее Солнечногорска. Я находился во взводе главного старшины Пономарева. Расставив охранение, мы натаскали в дом сена из стога, стоявшего во дворе, и повалились спать. Рядом со мной оказался пулеметчик старшина 2-й статьи Окунев. После боя за Тимоново он находился в большом нервном возбуждении, ему не спалось, он хотел говорить и говорить. Вначале я усиленно заставлял себя слушать его, хотя ужасно хотел спать. Но вскоре и у меня ни в одном глазу не стало сна. Рассказ заинтересовал меня.

— Схватка за Тимоново мне чем-то напомнила бои за Борнсово, — рассказывал Окунев. — Фашисты засели в домах, хорошо укрепив их. Разделившись по два человека, мы стали выбивать гитлеровцев из построек гранатами. Приближаюсь я к одному из домов, вдруг вижу — сидит на улице в сугробе женщина — одни глаза, черные такие, — прижала к себе детей, что-то кричит мне. Я на миг остановился и ясно услышал: «Не ходите в этот дом, там немцы». Дал сигнал бойцам: залечь. Фашисты открыли шквальный огонь. Я подполз к женщине. Она, плача и заикаясь от страха, сообщила, что в ее доме засело человек двадцать немецких солдат и один офицер. Расспросил ее, где безопасней подойти к дому. Она показала в сторону амбара. Моряки подкрались к дому с той стороны, откуда их не ждали, где не было в стенах бойниц, и уничтожили засевших там фашистов.

Мой сосед повернулся на бок, лег поудобней и продолжал:

— На ночлег мы пришли к этой женщине. Наша спасительница разогрела тушенку, сварила картошки и вместе с нами поужинала. Все мы прониклись большим уважением к хозяйке этого дома. Рискуя своей жизнью и жизнью детей, она помогла нам расправиться с фашистами. Мы, в свою очередь, спасли ее. Хотелось, прощаясь с этой женщиной, как-то отблагодарить ее, что-то подарить ей на память. «Но что?» — развел я руками. И тут пришла мысль: «Рукавички, присланные матерью». И я подарил их.

Эпизод, рассказанный фронтовым товарищем в ту морозную военную ночь, не изгладился из памяти. После войны я побывал в тех местах, где проходили с боями моряки. На месте пепелища, где раньше стояло Борнсово, колхозники выстроили красивое село. Новенькие, с резными наличниками и террасами, дома выстроились, как по шнурочку, в две шеренги с севера на юг. У каждой избы цветники. Следов войны и в помине нет. Только памятник сахарной белизны, воздвигнутый погибшим воинам, напоминает о том времени.

День был летний, ясный, праздничный. Народу на улице! Узнав, что я моряк и воевал в здешних местах, колхозники обступили меня. Завязалась беседа. Многие приглашали в гости, посмотреть, как живут. Но о жизни их можно было судить и не заходя в дома. Над каждым домом — антенна телевизора, на окнах — тюлевые занавески. В деревне радость и веселье.

Пожилые люди начали вспоминать о тяжелых днях фашистской оккупации. Одна из женщин, в годах уже, черноглазая, с гладко зачесанными волосами, выступила вперед и сказала, что теперь ее очередь рассказывать. Назвалась Чернышевой Анной Ивановной.

— Помнится, — заговорила она, — немцы пришли к нам из Ольгова и сразу стали выгонять всех из домов. Я спряталась в подвале с двумя детьми, один из них был грудной. Куда с ним пойдешь? Здесь я просидела всю ночь, прижимая к себе детей и согревая их. В моем доме поселилось до двух десятков фашистских солдат.