Михаил Касаткин - Первозимок

И повернули назад эвакуированные, твердо зная, что еще одного поворота уже не будет, - потянулись к родным пепелищам, изрытым воронками лугам, растерзанным и все-таки живым зеленым перелескам.

Деревня, куда вместе с другими вернулись и Петька с Сережкой, по счастью, выгорела только наполовину. Да и вернулись в нее уже не все. Тем более что война лишь приостановилась для нового рывка: теперь уже только и только на запад. И ночами с той стороны виднелись тусклые всполохи разрывов, а может быть, это лишь казалось мальчишкам, но если очень прислушаться - улавливались отзвуки канонады.

И Петька, и Сережка, залатав камышовые крыши и оконные проемы без рам, без стекол, вселились в собственные, опять запахшие печным дымом и жизнью избы.

А возвратившиеся женщины, зажав невыплаканные слезы, взялись продолжать прерванное эвакуацией на целые годы бытие.

Из мужиков пришли пока в Подлесную, как называлась деревня, только двое - оба нездешние: четыре месяца назад появился дядька Елизар, ставший Сережкиным отчимом - Сережкин отец погиб еще в самом начале войны, как и Петькин отец, - да еще одинокий, хромой от ран, бородатый дядька Савелий. Ни Савелий, ни Елизар в Подлесной раньше даже не бывали. Но Елизар пришел в деревню за Сережкиной матерью. А Савелий - временно: переждать, пока война опять приостановилась, потому что родная его деревня где-то на Украине, чуть ли не у самой границы, находилась еще под немцем: туда фронт пока не дошел.

Савелий занял одну из бесхозных изб. Мальчишки день-деньской торчали у порога временной избы Савелия, потому что помимо Савелия здесь жил собачонок: мосластый и валкий еще, но уже по-настоящему неугомонный, глупый и черноглазый.

Собачонок скулил и тыкался влажной мордой в землю подворья, ища, видно, то ли материнской добычи какой, то ли тепла ее...

Собственно, подворья, как такового, не существовало. Сгорели курятник, сараюшка, завалился и порос бурьяном погреб.

Но Савелий по четырехугольнику бывшей когда-то изгороди поделал новую - в одну слегу: вроде бы только для виду, а все-таки получился какой-никакой двор, и стало похоже на мирное довоенное время. Даже устоявшийся запах гари здесь чувствовался как будто меньше.

Савелий, опираясь на суковатый дрючок, стоял на пороге, а мальчишки топтались в нескольких шагах от него.

Были они одногодками: перед войной, сидя рядышком, за одной партой, по три класса закончили, в эвакуации - еще по два, так что можно было и рябоватого от веснушек Петьку, и совершенно белобрысого Сережку - до того белобрысого, что волосы, ресницы и брови его были гораздо белее кожи, а потому лицо его казалось даже темноватым, - обоих можно было считать уже шестиклассниками.

- Ну, что, берете? - в который уже раз повторил Савелий. - А то ведь некогда мне с вами да и со щенком забавляться. Жить как-то надо, работать... А там, глядишь, и в свои края потопаю... - И Савелий оглянулся через плечо, словно бы мог видеть сквозь избу где-то там, на западе, приостановившуюся линию фронта.

- Да ведь очень много - такая цена... - безнадежно заканючил Петька, не в силах оторвать глаз от собачонка, который был давно не щенком, но и не взрослой собакой, добавил, нервно ерзая голой пяткой то вбок от себя, то вперед: - Двадцать яиц!.. Двадцать штук!.. - изумился он уже как настоящий покупатель. - Сейчас и пять найти - гиблое дело! Откуда они сейчас - яйца? Разве одно у кого-нибудь - и то чудом! - И была б собака... - нарочито небрежно поддержал друга Сережка и распахнул глаза для большей убедительности, взметнув белые как снег ресницы, брови. - Сами сказали: щенок ведь! Ему еще расти да расти! Ему и мяса, и молока надо!.. А после фашистов - ни коров, ни кур не осталось, сами знаете.

- Ну, как хотите... - пряча улыбку, вздохнул Савелий. - Щенком я его назвал, потому что молод еще. А его у меня - нарасхват все время! Пока ведь шкандыбал сюда - боялся: с руками оторвут. Расхват и есть! - неожиданно сказал он, определив тем самым раз и навсегда кличку будущего кобеля, потому что и сам Савелий и мальчишки вдруг поглядели на ребрастого собачонка уже не как на малыша или собачьего подростка, а как на сильного, крепкого пса с необычной, даже на слух прочной и потому вроде бы только ему данной от природы кличкой: Расхват.

А дядька Савелий после паузы продолжал, расчесав пятерней небольшую, но косматую, с проседью бороду:

- Кур нету, коров нету - верно говорите. Но ведь и собак - тоже нету?! - не то сказал, не то спросил. - Всех немцы поизвели, перебили. А собака - это, умные люди говорят, друг человека! Друг, понятно? И собаки сейчас - на вес золота! - Опираясь на дрючок, Савелий ступил с порожка на землю и одним движением левой руки ловко поймал собачонка за передние, толстенькие, не худевшие даже от голода лапы и приподнял его на задних ногах. - Глядите: пес из этого кобелька выйдет огромадный - бык, а не пес! На лоб глядите, на грудь, на лапы! Мне который человек отдавал его, потому как нельзя было с собой взять - в госпиталь, чуть не плакал: знающий в собаках человек!.. - внушительно, с уважением добавил Савелий, опустив Расхвата на землю, и помолчал, глядя, как тот опять зарыскал вокруг в поисках невесть чего.