Михаил Касаткин - Первозимок

«Са-ша!.. Ты гений... Про тебя соловьи поют...»

Сечкин погрозил ему кулаком, но объявил с не меньшим восторгом:

«Ты будешь генералом, Саша! А нас всех мало пороли в детстве! Конечно, она бегала туда пожрать! А чем там кормили ее пацаны, когда сами наверняка голодные?..

Откуда жратва у них?.. Дура она, чтобы теперь жизнью рисковать из-за корки хлеба? Ведь мы ее здесь чем только не потчуем: и мясо, и консервы, и рыба, и колбаса, и суп...»

Лейтенант, не дожидаясь, когда он закончит, встал и, пристукивая себя планшеткой по ноге, объявил:

«Завтра тому, кто даст ей хоть кусочек, оторву голову! - И приказал Сашке: - Следить!»

«А если она уйдет к тем, кто кормит, и не вернется?» - предположил Алим.

«А мы ее тогда, как перебежчика, - в распыл», - коротко рассудил Гамов.

А лейтенант заверил:

«Не перебежит. Все правильно! Здесь ее привычное жилище. Даже если она вовсе будет голодать - так скоро от своего прежнего жилья не отвыкнет».

Мы, не забывая о своих непосредственных обязанностях в блиндажах, траншеях, при каждом удобном случае забегали посмотреть: как проходит наш эксперимент...

А лейтенант и Сашка вовсе не покидали погреба.

Почти до обеда кошка вела себя, можно сказать, дисциплинированно: ни Сашке, ни лейтенанту особо не докучала.

Ближе к обеду начала беспокоиться, нервничать, даже злиться вроде за что-то на своих шефов...

А в обед прямо-таки невоспитанной сделалась: мяукать начала, лезть под ноги каждому, а потом, решив, что ее не понимают, стала впрыгивать на колени и норовила при этом сунуть свою мордочку прямо в котелок с борщом...

Было, понятно, жалко ее. Но лейтенант и Сашка бдительно следили за всеми, переводя взгляд с одного на другого - в каком направлении двигалась Мурка, хотя больше всех, наверное, Сашка и переживал за нее.

Но ни он сам и никто другой не посмели нарушить вызванный самой что ни на есть боевой обстановкой приказ лейтенанта...

После обеда кошка некоторое время еще сновала по погребу, канюча у Сашки то ли «Мя-а...», то ли «Да-ай...». А потом все-таки ушла. Голод, как говорят, не тетка...

И часам к одиннадцати вечера мы уже получили ответ:

«Вас поняли. Будем осторожны. Пишите, что вас интересует. А пока сообщаем следующие данные...»

С этого дня и понеслось: ранним утром, еще затемно, наша Мурочка - через нейтралку, в немецкий тыл, вечером, со сведениями, - назад, к нам в погреб...

А примерно через месяц наше отделение выселили из погреба, так как всю роту перебросили на другой участок: на косогоре вместо нас начали размещаться ударные группы, специально подготовленные к прорыву немецкой обороны.

В «люксе», то есть в погребе, остались только лейтенант, Сашка да Мурка.

Лейтенант сказал:

«Сашку я у вас временно забираю. До завершения операции, то есть до прорыва и наступления, нашу дружную разведгруппу нельзя разъединять».

К этому времени Мурка натаскала уже столько записок, что лейтенант всю свою карту исчеркал условными знаками и, наверное, всю фашистскую оборону на этом участке выложил перед командованием как на ладони.

Таким вот манером кошка помогла нашему наступлению.

А Сашу Лисогорова, как ее главного воспитателя, наградили медалью «За боевые заслуги».

- Может, не поверите... А случай этот был. Я - свидетель, - завершил сержант свой рассказ почти теми же словами, какими начал.

Но возражать ему никто не собирался.

А наш загипсованный высказал фактически общую мысль:

- На войне всякое бывает!..

- Всякое... - согласился сержант. - Тот косогор и погреб далеко отсюда... После того Сашку еще к медали «За отвагу» представили - после Днепра, как форсировали мы его... А вот получил он свои награды или нет - не знаю... В полк они пришли, когда мы Сашку только-только отправили с тяжелым ранением, без сознания, в тыл... Отправили потом и награды следом... Когда его Мурка через линию фронта ходила, здесь, где мы сейчас с вами, был глубокий немецкий тыл... Сейчас - наш тыл. А когда Сашку ранило в голову - здесь был фронт, здесь была передовая. И рота наша ворвалась в этот городок одной из первых... Потому я и рассказал вам о Сашке с Муркой. Здесь шибануло его... Такое, к сожалению, на войне тоже бывает. - Сержант помолчал. Потом спросил у всех: - Может, все-таки получил он свои награды?

Война тяжело, ржаво, скрипуче, в огне и крови двигалась, двигалась по стране на восток, догоняя беженцев терпким запахом оставленных пепелищ и конвертами похоронок; дошла почти до Москвы, дошла до Волги, а потом будто приостановилась, чтобы оттолкнуться от московской, от сталинградской земли и повернула обратно, в противоположную сторону, и в новом - теперь уже ярком, даже издалека, из тыла - огне двинулась на запад, откуда пришла.