Михаил Касаткин - Первозимок

Полицай Ванька Шуйской, упреждая побеги, любил повторять: «Мы не догоним - так пуля догонит!» И случалось, она догоняла...

В первый раз Лида - уже не понаслышке, а своими глазами - увидела и прочувствовала, что такое оккупация и террор, когда в доме у них появилась случайная гостья - худая, изможденная женщина из какого-то отдаленного рабочего поселка.

Полина Осиповна, мать Лиды, отшатнулась, когда на робкий стук с улицы открыла дверь и увидела гостью - до того уж она была жалкой и беспомощной.

- Приюти, хозяюшка, на денек. Сил больше нету двигаться... - Женщина беззвучно заплакала. - Барахлишко бы кой-какое поменять... С голоду пухнем, дети мрут...

- Нешто приютить только... - не то вздохнула, не то простонала Полина Осиповна. - Самой-то дать тебе нечего... Ни так, ни за барахлишко...

- Может, соседям шукнешь... Выжить-то надо!

- Полицай у нас - гад, а не человек, шла бы ты в другое село, где, может, власть помягче...

- Где она мягкая сейчас? - возразила женщина.

- И то правда!.. - Полина Осиповна опять вздохнула.

- Спасибо, спасибочки тебе, хозяюшка!.. - утирая слезы, несколько раз повторила женщина, когда Лида провела ее через комнату и усадила на лавку. - Не ведаю, застану ли кого в живых дома... Это уже распоследний скарб! - Она кивнула на свою котомку.

- Ну, ты посиди или приляг, - посоветовала ей Полина Осиповна. - А я пойду потолкую. Может, бог даст, и выменяешь что-нибудь...

Отдавать за барахло последнюю горсть муки или десяток картофелин соседи не торопились. Но Полина Осиповна обошла почти все село, и кое-кто все же заглянул к ним в дом. Больше из сострадания, а не из жадности к барахлу. Тем более что женщина никаких цен не устанавливала:

- Что дадите - то и ладно... Чай, на каждом крест есть...

Именно в эту минуту, с треском распахнув дверь, в дом ворвался хмельной, как всегда, красномордый Ванька-полицай.

- Что здесь за народ?! И сходка по какому случаю?!

Он сгреб в котомку женщины разложенную на столе одежду: кое-что из мужского, женского, детского, сунул туда же принесенные сельчанами муку, пшено.

- С голоду ведь - не с радости пошла она! - простонала Полина Осиповна.

- Это мы еще посмотрим с чего! А ты будешь привечать кого зря - покаешься! Знаешь ведь, что запрещено посторонних впускать. - Полицай толкнул женщину, изо всех сил вцепившуюся в свою котомку. Женщина упала, не выпуская котомки из рук, так что Ванька до порога волок ее по полу.

Сельчане, онемевшие от наглой выходки полицая, с болью и нескрываемой ненавистью наблюдали за грабежом.

- Вань-ка-а! - прокричала, сжимая над головой кулаки, Полина Осиповна.

Тот замахнулся на нее плетью и, скользнув яростным взглядом по остальным, выскочил за дверь.

- Неуж не отольются ему наши слезы?! - простонала Полина Осиповна, стоя на коленях перед обеспамятовавшей женщиной.

Лида, как могла, пыталась успокоить мать и гостью, поднять их с пола. Потом весь день она ходила по избе какая-то сумрачная, так что Полина Осиповна даже не решалась заговорить с ней. А вечером Лида уселась на табурет перед сундучком, где хранились вещи Володьки, ее шестнадцатилетнего брата, который перед самой оккупацией убежал на фронт, и с тех пор о нем не было никаких вестей.

Открыла сундучок. И все так же молча стала перебирать Володькины куртки, рубашки...

- Ты чего это?.. - насторожилась Полина Осиповна.

Лида не ответила ей.

Второй раз Лида уже сама столкнулась с «новой властью». И случилось это буквально через день после прихода в их дом беженки. Всех, кто мог двигаться, начали гонять в поле: подступило время жатвы. Редко удавалось разогнуться от зари до зари - всегда где-то поблизости находились либо староста, либо Ванька-полицай, либо их прихвостень - сотский.

«Надсмотрщики!» - с ненавистью думала о них Лида.

Стоило обнаружить, что фашистские прихвостни отлучились, женщины торопливо бросали серпы на землю, рвали колосья и, кое-как отмяв их в шершавых ладонях, озираясь по сторонам, жевали ржаные зерна.

И Лида, утоляя голод, озиралась вместе со всеми. Каждый раз при этом она встряхивала по привычке головой, как бы для того, чтобы перебросить за плечо рыжеватую косу, хотя косы уже давно не было. Все девчонки, будто по уговору, начисто обкорнали себя с началом оккупации, чтобы косами на беду себе не привлечь внимания какого-нибудь зверюги. К тому же был слух: немцы за косы привязывают девчонок, чтобы поиздеваться...

Ну, а как вернутся наши - волосы нетрудно отрастить снова.