Михаил Касаткин - Первозимок

А на третье утро, будто предчувствуя, что именно сегодня должно что-то случиться, Евсейка проснулся очень рано, наспех перекусил и вылил остатки воды из котелка, уверенный почему-то, что она ему больше не понадобится.

Из-за темного горизонта на том берегу на чистом небе ярко сверкнули лучи солнца. Зажглась редкими искорками река... И Евсейка услышал шаги.

Затаил дыхание, прижался к земле... Он, Людоед.

Штампф вышел на поляну, будто по заказу именно в том месте, где и предполагал Евсейка. Прошагал к самому берегу реки и остановился над обрывом.

Кажется, это чудовище действительно считало себя любителем природы. Льдистые глаза его, когда он смотрел на восходящее солнце, были сладостно прищурены, а на тонких губах играла блаженная улыбка.

Тысячи бесшумных колесиков завертелись в голове Евсейки, и тысячи планов, один фантастичнее другого, промелькнули в сознании.

«Наброситься, схватить за горло!.. Или найти бревно - да бревном!.. Или сначала сыпануть песком в глаза... Эх, если бы ребята были с ним рядом!..»

А Штампф расстегнул ворот кителя. Потом снял ремень с парабеллумом... Держа его в опущенной руке, помедлил у самой-самой кромки обрыва, слегка покачиваясь на расставленных ногах: с пятки на носок...

«Будет купаться!» - хлестнула мысль. И тут же следующая: «Пистолет - вот оружие!»

Если Штампф будет купаться, то оставит здесь одежду, пистолет, а сам спустится по тропинке к воде... Тогда схватить парабеллум!..

О том, какой дорогой он будет убегать, Евсейка не успел подумать, потому что в следующее мгновение случилось то, чего он никак не мог предполагать.

Из-за кустов можжевельника, что были почти за спиной Штампфа, метнулась невысокая, темная фигура и с разгону, всей силой, как таран, ударила в спину фашиста. Штампф полетел вниз.

Евсейка успел заметить, как, ударившись о камни и медленно перевернувшись, тело Штампфа соскользнуло в воду. А фуражка поплыла по течению.

Охранник, видно, отвлекся и пока не обнаружил исчезновения Штампфа.

- Пистолет жалко... - растерянно пробормотал Евсейка. Только после этого, будто опомнившись, оглянулся.

Перед ним, исхудавший, испуганный, стоял Толька Тюльнев.

«В лесу скрывался, - машинально отметил Евсейка. - Изголодал без привычки...»

- Не надо меня считать врагом... - сказал Толька. - Я никогда не буду полицаем... Я хочу с вами...

Евсейка нашарил в кармане последнюю картофелину, протянул:

- Возьми, съешь...

Потом опомнился, схватил его за руку:

- Бежим!..

Евсейка спохватился вовремя. Сзади уже слышался суматошный крик часового, который, не увидев на обычном месте Штампфа, сначала бросился к обрыву, а затем - по более пологому склону - к реке. Второпях он неловко подвернул ногу. И теперь, привалившись к валуну, одной рукой держался за ногу, как бы усмиряя боль, а другой - палил из автомата вверх, призывая на помощь.

Ребята скатились кубарем вниз и, скрываясь за валунами, берегом, вдоль кромки воды, успели добежать до леса.

На мокрой гальке следы не остаются.

Немцы в селе Долгом не обосновались. Но побывали: подгребли сусеки, отобрали, какая нашлась, скотину и установили «новый порядок». Вместо привычных колхозных властей здесь появились староста, полицай и сотский, как его почему-то прозвали в селе, а точнее, он был прихвостень: когда надо - кучер, когда надо - конюх, когда надо - лакей. Нововведения эти, вообще говоря, с первых дней оккупации все предвидели. Гораздо удивительнее было то, что на чужеродных, непривычных должностях оказались люди, в недалеком прошлом - свои, то есть односельчане. В Долгом полсела носило фамилию Шуйских, полсела - Дементьевых. И эти трое были тоже Шуйскими, Дементьевыми... Однако не за страх, а на совесть служили рейху.

Ну, пусть староста был давным-давно за что-то судим и вообще не любил никого в жизни. А полицай Ванька, его племянник, - молодой еще, вместе со всеми учился, потом работал, плясал под гармошку?.. Или сотский, неизвестно каким образом быстро вернувшийся с фронта «на побывку», как он говорил, с ранением в ногу красноармеец?.. Теперь все трое глядели на сельчан сверху вниз, очень довольные собой, и, можно сказать, шагу пешком не делали: полицай разъезжал обязательно верхом, а староста - барином: в легком рессорном тарантасе, который неведомо где и как раздобыл. На передке при этом, пошевеливая вожжами, восседал сотский, в недалеком прошлом просто Митрошка.

Вскоре, после того как установилась эта «новая власть», в глубоком лесу, над яром, коротко прострочили немецкие автоматы, и село лишилось двадцати своих жителей. Могло быть, что никто из них и не знал, где скрываются два русских летчика с советского самолета, который был подбит, когда наша авиация совершила налет на скопление живой силы и техники немцев в районе двух узловых станций, расположенных в стороне от села. Еще несколько десятков сельчан уже на следующую ночь после расстрела у яра бежали кто куда, чтобы не дождаться той же участи. Остались по домам главным образом только старики, женщины, дети...