А. Макаров - Разведчик

Сейчас он снова проверил свой карабин: достав патрон, поставил спуск на предохранитель; обследовал исправность шишковатых гранат и даже придирчиво обнюхал их нежнолиловые капсюли. Потом вынул из кобуры свой никелированный наган, отбитый от анненковцев на Алтае, любовно погладил ладонью его отточенную мушку, два-три раза провернул барабан и, наконец, сунул револьвер за пояс.

Давно знакомые, сотни раз петые, простые слова боевой песенки сегодня вдруг окутали сердце Стрелкова приятным теплом и разбудили в нем дремавшие воспоминания.

…Суровый родной Алтай. На тесной таежной полянке убогий кордон лесника-отца. Тоскливое, без дружеских забав детство. Охота… Полные тревоги облавы на медведя, на рысь. Гром гражданской войны, бессонные ночи в охране лесных партизанских собраний, беготня по связи от села к селу, из отряда в отряд и вот…

Дождливое утро. Церковный трезвон. На площади перед церковью — трупы зарубленных белыми. Отец — как живой… Русые волосы его треплет лихая поземка. Розовая сарпинковая рубашка в запекшейся крови!..

На кордоне летняя ночь. В руках — откопанная из-под сарая винтовка. У ворот ждет заседланный конь. Отцовский жеребец вынес в лес к партизанам… И началось такое… Эге-эй, господа каратели, подставляй, где чешется!

Разведчик привстал на стременах и весело свистнул.

И вдруг точно в ответ откуда-то донеслось ржание лошади, как будто лес разразился хохотом. Лютик вздрогнул, рванулся вперед, вобрал ноздрями воздух и собрался ответно заржать. Стрелков моментально стиснул морду коня мундштуками и вонзил шпоры в его потные бока. Лютик съежился от боли и обиженно засопел. Лес захохотал опять…

Ржание причудливой трелью прозвенело по тайге и показалось пугающе близким. Стрелков опять предупредил отклик Лютика, свернул с дороги в чащу и слезе седла. Затем он накрепко перевязал морду Лютика мягким тренчиком.

— Вот так, милок… Подышишь пока носиком, а накричаться успеешь. Сперва узнай, какая там язва орет, а потом отгаркивайся, — посоветовал Стрелков другу.

Тот, словно поняв хозяина, тряхнул головой и отвернулся от незнакомого клича.

Несколько минут Стрелков выжидал в своей засаде, но ржания больше не было слышно. Тогда разведчик свернул с дороги и повел коня в поводу по неглубокой мшистой лощине. Ноги утопали во мху, точно в вате: шаги были еле различимыми, и это радовало Стрелкова: он мог без помехи вслушиваться в шорохи леса. Лютик спокойно дышал в бритый затылок разведчика, и каждый его теплый вздох ободрял и гнал прочь чувство одиночества.

Достигнув болотца, которое Стрелков приметил еще вчера по гигантской осоке, разведчик остановил коня: дальше пути не было. Медленно снял он фуражку и, вывернув ее наизнанку, отер пот с лица. Лютик поднял голову… Стрелков прислушался. Откуда-то неслось неясное жужжание. Будто семья шмелей кружилась над головой: взлетит, прожужжит и исчезнет. Стрелков плотно приник ухом к земле. Почему-то захотелось лечь и уснуть. Надолго, пока не уйдут, не уедут неведомые люди!.. Голоса мать-сыра земля выдает, тут не скроешься… Проскочить бы мимо них, да топко, наверно, в этой мочежине…

Стрелков достал пустой кисет и задумался:

— Неужто на меня заезда?.. Неужто бандюги прознали про пакеты… А ежели там свои ребята? — спросил он себя вслух, — Яша Рубанок… Тулин… Подъеду к ним! Ежели банда — к лешакам, проскочу мимо!.. А мочежина? Тогда назад, на станцию!.. Я не о двух головах… Назад, и спасу хоть Лютика!..

Пришпоренный Лютик кинулся к дороге, но вдруг, задев о ветки, фуражка всадника слетела наземь. Так же стремительно, как и вскочил в седло, Стрелков слез с седла. Пока отыскивал в зарослях свою фуражку — горячность заметно прошла. Он уже медленно подошел к коню, похлопал его по лоснящемуся крупу и с шутливой укоризной прошептал:

— Стыдно, товарищ Лютик, очень даже стыдно!.. Ежели ты разведчик, так не пори горячку, а наперед подкрадись к ним и выведай все… Ежели свои — крикни им: привет!

Стрелков взял коня под уздцы и осторожно повел его к дороге. Возле длинной и узкой гати он ослабил коню намокшие подпруги и уложил его в лежку. Голоса людей долетали сюда уже не шмелиным жужжанием, а отдельными обрывками фраз.

Однако было грустно уходить от коня, и Стрелков медлил. Вдруг он порывисто нагнулся к коню, чмокнул его в теплые губы и коротко, как приказ, сказал: