Борис Бурлак - Левый фланг

— Где ты пропадаешь, Иван Григорьевич? — спросил комдив своего заместителя по строевой части.

— Вы же поручили мне проследить за тем, как снимутся тылы, — сказал Строев, удивившись его вопросу.

— Да-да, совсем забыл. Ну, и как там?

— Все в порядке.

— Кури, — комдив учтиво протянул Строеву пачку болгарских сигарет, заметив, как он ищет свои во всех карманах.

Строев щелкнул зажигалкой и с той же учтивостью поднес трепетный огонек комдиву. Закурив, они посмотрели в сторону плавучих мельниц, что стояли невдалеке от переправы, вниз по течению, на самом стрежне упругой излучины реки. Казалось, что это плывут, натужно отталкиваясь огромными колесами, какие-то старинные, диковинные пароходы без труб. Течение было быстрым, и создавалась полная иллюзия, что плавучие мельницы действительно приближаются к мосту, серединная ферма которого упала в воду и загородила путь на север.

— А здорово придумано, — сказал Бойченко.

— Вода всюду, во всех странах размалывает зерно.

— Я сам родился на мельнице, но таких мельниц у нас, в Белоруссии, не видел.

— Жаль, что они не попались на глаза нам с Мамедовым, когда мы форсировали Мораву. Вот это п о д р у ч н ы е средства!

— Согласен, — тихо засмеялся Бойченко. — Только на плавучих мельницах мы еще не переправлялись! А с ветряными имели дело, помнишь?

— Ну как же, был грех, по дощечке разобрали один ветряк на Украине. Хороший был ветряк, донкихотский!

— Почему донкихотский?

— Мы же тогда вели себя действительно по-рыцарски, хотели прямо с марша, на ура взять хутор Зеленый Кут, да застряли на высотке с ветряком.

— А ты злопамятный, Иван Григорьевич.

Строев и сам пожалел, что напомнил комдиву об одной из частных неудач на Правобережной Украине. С тех пор Бойченко изменился, стал почаще советоваться перед тем, как принять решение; однако характер его все еще дает о себе знать. Раньше срока получив звание генерал-майора, он почувствовал себя уже не на одну ступеньку, а на всю офицерскую л е с т н и ц у выше своих помощников. Но и это пройдет со временем. Очень редко кого не ослепит вначале золотое поле генеральского погона, тем паче, если человеку нет и сорока.

— Поедем, Иван Григорьевич. Садись ко мне в «оппель». Только дорогой и порассуждать от нечего делать.

Бойченко сел не с водителем, а рядом со Строевым — значит, он действительно собрался поговорить с ним по душам. Он был моложе своего заместителя без малого на восемь лет, а казался старше: коренаст не по годам, тяжеловат, широк в плечах, на которых плотно лежали всегда новые, не успевающие потускнеть погоны. Строев выглядел против него не то чтобы юношей, но, во всяком случае, куда более молодым — худощавый и на редкость собранный, подвижный. Кто не знал их, принимали комдива за человека, пожившего на свете, а Строеву завидовали как офицеру преуспевающему, у которого все впереди.

— Хотят забрать тебя из дивизии, — сказал Бойченко, наблюдая, как тяжело, один за другим, поднимаются из-за Крушеваца груженые «ИЛы» и берут курс на юго-запад.

«Куда это они? — подумал Строев. — Наверное, опять на штурмовку немецких колонн, отходящих из Греции».

— Ты что же не слушаешь меня? Я говорю, что собираются отозвать тебя из дивизии.

— Кто, куда, зачем?

— Куда и зачем — не знаю, а намекал в прошлый раз сам командарм. Потом был разговор с комкором. Ну, ты понимаешь, отпускать мне тебя неохота, впору садись и пиши отрицательную характеристику! Ты-то как смотришь, Иван Григорьевич? — С недавних пор Бойченко окончательно перешел на «ты».

— Не задумывался об этом.

— Ой ли!

— Хотите начистоту?

— Помилуй, только откровенно, — Бойченко покосился на водителя, зная, впрочем, что его верный Антоныч никогда не выдаст ни одну генеральскую тайну.

— Если уж у меня все так сложилось с самого начала, то теперь тем паче поздно думать о должностях и званиях.

— А я считаю, что для кадрового офицера далеко не безразлично, кем он может закончить войну.

— Видите, как меняется психология по ходу войны: в сорок первом или в сорок втором каждый из нас думал лишь о том, когда может закончиться такая война…

— Допустим, но…

— И никому и в голову не приходила мысль, кем он лично станет в конце войны.

— Согласен. Однако не пойму, куда ты клонишь? Если это камешек в мой огород… — Бойченко передернул плечами.

— Да нет, Василий Яковлевич. Просто к слову пришлось.

Навстречу двигалась большая колонна югославов без оружия. То были новобранцы, только что призванные в Народно-освободительную армию. «Оппель» свернул на обочину шоссе, уступив дорогу хозяевам этой земли. Увидев в машине русских офицеров, они дружески заулыбались, приветственно, замахали руками: «Живео!». Они были плохо одеты, но возбуждены и веселы. Мужчина средних лет запел громко, срывающимся голосом, «По долинам и по взгорьям». Песню знали все, ее подхватили дружно, слитно. Ряды новобранцев сомкнулись, шаг их сделался мерным, твердым. Русская песня звучала как-то ново, необычно, — может, оттого, что пели ее на сербских взгорьях, окаймлявших с двух сторон Моравскую долину. Иван Григорьевич сказал, когда «оппель» тронулся дальше: