Борис Орлов - Судьба — солдатская

Зоммер решил, что отношение к нему изменилось. Если офицер еще и не доверял ему в чем-то, то, во всяком случае, не считал его врагом.

Позвонили. Штурмбанфюрер поднял трубку. Тут же опустив ее, вышел из-за стола.

— Хотелось бы, конечно, чтобы вы нас поняли, — предлагая Зоммеру следовать за собой, говорил он. — Мы относимся к немцам-колонистам, проживающим в большевистской России, благосклонно. Мы покровительствуем им, хотя нам ясно, что многие из них, а может, и большинство пропитаны ядом большевизма, и это надо будет из них вытравлять…

Валя до Пскова ехала с крестьянином по фамилии Анохин. Вооружившись справкой от старосты, он вез на базар продукты. Было ему лет тридцать, а может, и больше — из-за усов и выхоленной темно-русой бороды, прикрывавшей до половины его широкую, крепкую грудь, угадать было трудно.

Перед городом, с версту не доехав до развилки шоссе, он остановил лошадь, молодцевато спрыгнул с телеги. Подтянув чересседельник, долго смотрел на пленных красноармейцев, которые чинили дорожное полотно. Крутил концы загнутых усов, разлетавшихся в стороны из-под курносого мясистого носа. Он крякнул и снова сел, наконец, на телегу, свесив ноги. Сказал:

— Проедем, думаешь, аль как?

Валя не спускала глаз с пленных. Охраняли их конвойные с автоматами, здоровенные молодые немцы. Один прутом хлестал сбитого наземь красноармейца без гимнастерки… А виделся Вале Петр: где он? что с ним?

— Я спрашиваю, проедем аль… как бы ето… несогласная? — не дождавшись ответа, снова спросил Анохин.

— Надо попробовать, я ведь не начальство, — ответила Валя. — Раз собрались торговать, что ж спрашивать меня?

— Оно так, — неопределенно вымолвил мужик и тронул вожжой лошадь. — Я вот всю дорогу обдумываю… А может, она, жизнь-то, наладится, а?.. Молчишь?.. Ну помолчи, помолчи. У нас полдеревни в леса ушло, а что толку? Германец, говорят, уж к Ленинграду подошел, Москву будто бы захватывает… В лесу век не проживешь. — И заглянул ей в глаза: — Аль как?

— Вы будто век под немцем жить собрались, дяденька, — ответила наконец Валя в каком-то нехорошем предчувствии.

Мужик смолк. Насупившись, стегнул вожжой лошадь, которая и так резво трусила по обочине шоссе.

Немец из конвоя подводу остановил. Повертев в руках справку, вернул ее Анохину. Махнул рукой — езжайте, мол, пока целы.

— По-русски ни бум-бум, — выдохнула Валя, когда уже стронулись.

— Оно та-ак, — расслышав, поддакнул мужик и с презрением бросил: — Срамота, кажный нос дерет, а говорить по-нашему не того, силенок мало.

Пленные заваливали выбоины и воронки от бомб и фугасов. В стороне, за кюветом, развороченные, стояли два немецких танка. На пленных страшно было глядеть. Изнуренные, оборванные, босые… Валя, чтобы не видеть, закрыла ладонями глаза и тут же подумала: «А если среди них и… Петр?» Глаза сами собой открылись. Теперь она не замечала ни одежды пленных, ни забинтованных тряпьем ран… Она видела только их лица и искала среди них Петра. Искала, искала и увидела Сутина. Валя в неистовстве затрясла Анохина за плечо.

— Останови! — крикнула она и спрыгнула с телеги на здоровую ногу.

Мужик, ничего не понимая, остановил лошадь.

— Сутин, Су-утин! — позвала Валя человека в гимнастерке без ремня, с закатанными рукавами, и тот поднял осунувшееся лицо. — А Петр, Петр где?

К подводе бежал, размахивая автоматом, конвойный.

Мужик звал Валю, чтобы ехать от греха. А та, будто пригвоздил ее кто к дороге, стояла. Сутин, не переставая наваливать в носилки лопатой щебенку, говорил:

— Всех поразбивало. Кого поранило, кого поубивало… Меня вот контузило… пленили в бессознательном состоянии. А Петра… его, пожалуй, убило… — И смахнув со лба пот: — Да, убило…

Сутин говорил еще что-то. Но Валя больше ничего не слышала. Глаза видели умирающего от тяжелых ран Петра. Слезы подступали к горлу. Увидала, как конвоир, налетев на Сутина сзади, сбил его с ног и стал пинать. Мужик соскочил с телеги, схватил Валю в охапку и бросил на подводу. Потянув за вожжи, на ходу сел.

— Ну-у! — кричал Анохин на лошадь, а сам не спускал глаз с конвоира, все еще избивавшего Сутина. Тот не сопротивлялся, только закрывал лицо руками да кричал:

— Па-жа-а-ле-е-ей!

Пленные, не прекращая работы, посматривали в сторону Сутина. Один, весь в бинтах, грязных и пропитанных кровью, когда Валя и Анохин проезжали мимо него, выкрикивал пленному, бросавшему на носилки щебенку метрах в пяти от него: