Роберт Ирвин - Утонченный мертвец (Exquisite Corpse)

– Каспар очень вовремя вернулся в Англию. Оргия пройдет в клубе «Дохлая крыса», в следующий четверг. Наконец-то мы с Марком все организовали.

– А это действительно необходимо, Нед? – спросил я.

– Безусловно. И тебе, Каспар, особенно. Ты хотя бы поймешь, что с анатомической точки зрения, в приложении к сексу, Кэролайн – это просто дыра, к которой еще прилагается тело. В этом смысле она ничем не отличается от любой другой женщины. Влагалище у всех одинаковое. Самое главное – это влагалище, а все остальное лишь необязательное дополнение.

Я хотел возразить, что если все остальное – это необязательное дополнение, то почему он всегда спит только с красивыми женщинами, вот, в частности, с Феликс? Но Нед продолжал, повернувшись к Гастхорну:

– Оргия станет мощным ударом по рациональному. Это будет возвращение к первобытному ритуалу, наделенному вейкой силой. Все должно проходить стихийно, чтобы каждый

участник почувствовал свою сопричастность к творению события. К тому же, я приготовил сюрприз, и могу сказать точно: эта оргия запомнится всем надолго.

Разговор перешел на других членов группы. Нед сказал, что беспокоится за Оливера. Никто даже не знает, жив он еще или нет.

Гастхорн неожиданно указал пальцем на человека, выпивавшего в одиночестве в дальнем конце зала.

– Видите этого человека? Он был в Испании, воевал в троцкистском ополчении. Может быть, он что-то знает про Гуливера. Давайте я вас представлю.

Сегодня все знают про Джорджа Оруэлла, но до войны и до выхода «Скотного двора» и «1984» он был не столь широко известен. То есть, как я понимаю, он и тогда был достаточно знаменит, но поскольку мы с Недом читали только писателей-сюрреалистов и совершенно не интересовались политикой, мы о нем даже не слышали. А он, похоже, ни разу не слышал о нас. Во всяком случае, когда Гастхорн нас представил, Оруэлл не подал виду, что наши имена ему хоть сколько-нибудь знакомы. У него было морщинистое и вытянутое, слегка «лошадиное» лицо. Как и Клайв, он закончил Итон, но в отличие от Клайва, не производил впечатление человека, который учился в привилегированном частном колледже. У него был глубокий, ко до странности блеклый голос. Монотонная манера речи слегка напоминала Хорхе. Позднее я узнал, что Оруэлл был ранен в шею на Арагонском фронте, и после этого у него навсегда изменился голос.

Он производил впечатление человека приветливого и вполне дружелюбного, и Нед спросил, не встречался ли ему в Испании такой Оливер Зорг. Нам повезло. Оруэлл действительно встречался с Оливером и хорошо его помнил. Дело было в Мадриде, в книжном магазине.

– Он искал англо-испанский словарь. Он был какой-то растерянный, словно не понимал, что вообще происходит.

У него даже не было денег на словарь. Мы с ним встречались всего один раз. Я воевал в ополчении у троцкистов, а он был с анархистами. Насколько я понял, в анархизме он тоже не разбирался. Я так и не понял, что с ним творится. То есть, он был нормальный, вполне вменяемый, но какой-то излишне нервный и очень бледный, и что-то рассказывал о женщине, от которой пытается убежать. Впрочем, я сам был не в форме. Мы все были не в форме. Вы даже не представляете, что это такое. А тем, кто сражается вместе с троцкистами и анархистами, тяжелее вдвойне. Нас убивают не только фашисты, но еще и коммунисты. Если ваш друг уцелеет, это будет большая удача. Вы не знаете, что такое война. Но скоро узнаете, потому что нацисты придут и в Англию, и немецкие бомбы посыплются градом на улицы Лондона, и мы лишимся всех наших милых уютных пабов. Бомбардировщики всегда прорываются к цели. Но все в Англии старательно делают вид, что если мы будем и дальше сидеть и вообще ничего не делать, то война нас не коснется.

Оруэлл неожиданно вскинул руки, словно опрокидывая невидимый стол.

– Англия, просыпайся! Уже хватит спать! Посетители в баре, все, как один, обернулись на шум и тут

же смущенно отвели глаза.

Когда Оруэлл более-менее успокоился, Нед спросил, не знает ли он, где Оливер сейчас. Оруэлл покачал головой:

– Нет, не знаю. Я вернулся в Англию в июне, а с тех пор многое произошло. Я только помню, что он произвел на меня странное впечатление. Такой весь изнеженный, неприспособленный… декадентский…

И тут у него на лице отразилась пронзительная неприязнь.

– Я понял, кто вы такие, – сказал он с отвращением. – Вы «Серапионовы братья». А вы, – он ткнул пальцем мне в грудь, -вы рисуете эти пакостные картинки. И за каким, интересно, хреном?! Ваши так называемые произведения, это что-то немыслимое, нездоровое, мерзость как она есть, полное нравственное разложение. Но вы называете это искусством и хотите, чтобы мы вас считали художником. Буквально позавчера я видел в одной галерее ваш «Букинистический магазин № 4», и меня чуть не стошнило.