Роберт Ирвин - Утонченный мертвец (Exquisite Corpse)

Кэролайн с сомнением покачала головой. Может быть, ей не понравилось, что ее рассматривают Как проблему, сколь угодно волнующую и чудесную.

Жаклин спросила, как мы познакомились, и Кэролайн еще раз рассказала, как она «подобрала» меня в пабе в Сохо, где я сидел с завязанными глазами. Поль опять загорелся этой идеей и предложил мне прямо сейчас пройтись по Парижу вслепую. Кэролайн завязала мне глаза своим шарфом. Аудиенция у Андре Бретона подошла к концу. Я поднялся и попрощался со всеми наощупь: пожал руки мужчинам и расцеловал женщин в щечки.

Я не знаю, куда Кэролайн водила меня в тот последний день в Париже. Я думал совсем о другом. Почему я вчера не вошел следом за нею в музей Гревен? Почему я потом не спросил, что она делала в музее восковых фигур? Но все не так просто. Все получилось так глупо. Да, я мог бы потребовать объяснений, но тогда мне пришлось бы признаться, что вчера я шпионил за ней. А мне не хотелось, чтобы она об этом узнала. Мне было стыдно. Как бы я ей объяснил? Что бы я ей сказал? По было еще кое-что. Может быть, самое неприятное Меня не покидало тревожное чувство, что я нечаянно приблизился к чему-то запретному, к чему-то такому, к чему мне нельзя прикасаться. У меня в воображении разыгрался целый спектакль: сейчас я спрошу Кэролайн про музей восковых фигур, и она скажет мне правду, но мне не понравится эта правда. В моей абсурдной фантазии она приведет меня за руку в музей Гревен и разрешит развязать глаза, нет, сама снимет повязку, и я у зрею окровавленные тела моих столь же глупых предшественников, которые сдуру задали ей тот же вопрос, что и я, и теперь их застывшие трупы висят на мясницких крюках в холодильной камере и дожидаются своего часа, когда их закатают в воск.

Это был уже полный абсурд: Кэролайн в роли коварной злодейки. Кэролайн, такая хорошая, добрая, милая. Старомодная английская девушка, игривая и ласковая, как котенок, в тот последний наш день в Париже.

Я принял решение внезапно. Я остановился, привлек Кэролайн к себе и поцеловал ее в губы. А потом:

– Кэролайн, выйдешь за меня замуж?

В ответ – тишина. Сердце билось так бешено и яростно, что я испугался: сейчас оно разорвется, и я умру.

– Не знаю. Мне надо подумать.

Еще одна долгая пауза, растянувшаяся в бесконечность. Меня вдруг захватило гнетущее чувство, что кто-то стоит рядом с нами и внимательно слушает все, что мы говорим. Я сорвал с глаз повязку. Мы стояли одни на пустынной набережной. Рядом не было никого, но теперь я увидел, что Кэролайн плачет.

– Это не потому, что мне плохо, – объяснила она. – Я плачу от счастья.

– Кэролайн, я не могу без твоей любви.

– Я тебя очень люблю.

– Нет, мне нужна твоя страсть, а не нежность.

– Нет, мой хороший, сейчас тебе нужна нежность. И она вся – твоя, без остатка. – Она помолчала, и вдруг: – Ты меня совершенно не знаешь. Когда ты на меня смотришь, у тебя всегда такой взгляд, как будто ты собираешься меня съесть, но ты меня совершенно не знаешь.

В ту зиму все рухнуло. В воскресенье, в начале декабря, Кэролайн пришла ко мне на Кьюбе-стрит на последний (как потом оказалось) сеанс. До этого она несколько раз отменяла встречи, и мне уже не терпелось попробовать себя в роли миниатюриста – я хотел сделать портрет Кэролайн, который можно было бы носить в медальоне. На эту мысль меня навела выставка миниатюр Николаса Хиллиарда в музее Виктории и Альберта.

В конце сеанса я предложил встретиться в следующую субботу, чтобы продолжить работу. Кэролайн нервно заерзала в кресле.

– Я, наверное, уже не смогу приходить так же часто. Мама с папой уже обижаются, что меня не бывает дома по выходным, и еще… я как раз собиралась тебе сказать… мне дали роль в «Вихре» Ноэля Коуэрда. Это будет постановка любительского драмтеатра Патни и Барнса, и я буду играть Бантн Мейнуоринг, невесту Ники, который наркоман. Это лучшая роль из всех, которые мне предлагали. И репетиции как раз по субботам и воскресеньям. – У нее был виноватый вид. – Премьера в конце января. Если хочешь, приходи посмотреть.

Я был зол и не скрывал своей злости. А как же я?! Неужели я ей безразличен?! И ее фантастические портреты, которые я сейчас делаю – неужели они ничего для нее не значат?! Она хочет все бросить?! Неужели она променяет подлинное искусство на какой-то любительский театрик?!

Кэролайн тоже взбесилась.

– Мне очень жаль, дорогой.

(Я ни разу не слышал, чтобы «дорогой» произносили с такой яростной неприязнью.)