Роберт Ирвин - Утонченный мертвец (Exquisite Corpse)

– Гагула! Гагула! Приди, чернокожая чертовка. Я знаю, ты прячешься в сумраке, где-то рядом. Я заклинаю тебя: приди! Ты черна телом и все же прекрасна. Погоди, я еще до тебя доберусь, и ты сама сбросишь набедренную повязку!

Однако я уже закончил свои иллюстрации к «Детству и отрочеству Гагулы», и мы с Маккелларом стали видеться реже.

Кэролайн сказала родителям, что едет во Францию с Брендой. Меня удивила ее решимость поехать в Париж, равно как и готовность соврать родителям.

Сразу с вокзала мы отправились pied a terre* на квартиру, которая принадлежала Хорхе, и которую он сдал нам «за так» на неделю. Дом стоял на Монмартре, буквально в двух шагах от Пляс-Пигаль. Поскольку Хорхе всегда ночевал у себя в «Колеснице», мне было не очень понятно, зачем он купил эту крошечную квартирку. Хотя кое-какая догадка мелькнула, когда я увидел внушительную коллекцию порнографии на полках в нише над кроватью. Там присутствовали современные сюрреалистические образцы – фотографии Мэна Рэя и Беллмера, и проза Дали – но большую часть этой поистине роскошной коллекции составляли анонимные или якобы анонимные авторы и художники девятнадцатого столетия. По вечерам, когда мы с Кэролайн возвращались усталые и запыхавшиеся после долгих прогулок по городу, мы изучали альбомы и книги, зачитывали друг другу отрывки из предельно распутных, но при этом донельзя комических (непреднамеренно) диалогов, и озадаченно рассматривали иллюстрации и гравюры.

Здесь: как только вышли из поезда (фр.)

Меня особенно поразила одна гравюра, если не ошибаюсь, из книги под названием «Sombres dimaches»*. Все неделю, пока мы были в Париже, эта загадочная картинка, которую я обнаружил, рассеянно листая «Sombres dimaches», никак не шла у меня из головы. Я до сих пор ее помню в мельчайших деталях.

Молодая женщина в закрытом черном атласном платье стоит на коленях перед prie-dieu**. Боковая стенка prie-dieu густо покрыта ажурной резьбой в готическом стиле, и скамеечка, поэтому, напоминает церковные хоры в миниатюре. На скамейке лежит большая раскрытая книга, и женщина прижимается к ней грудью, положив голову на страницы. Лицо женщины, которое мы видим в профиль, исполнено мягкой смиренной покорности. Ее светлые волосы уложены в высокую прическу и убраны под широкополую шляпу с цветами, какие носили в 1890-х годах. Стены комнаты оклеены крапчатыми обоями, на которых едва различимы бледные цветы. В глубине помещения стоит кровать, наполовину закрытая белым пологом, ниспадающим откуда-то сверху, из невидимой зрителю точки. На стене, прямо над головой коленопреклоненной женщины, висит зеркало в богато украшенной овальной раме. Подол платья и нижние юбки у женщины задраны вверх, так что видны ослепительно-белые голые ягодицы. У нее за спиной стоит джентльмен в смокинге и с усами и задумчиво созерцает это почти светящееся великолепие. В одной руке он держит круглое зеркальце на длинной ручке. Рука, отведенная для замаха, неизбежно наводит на мысли, что он собирается отшлепать женщину зеркальцем. Лицо мужчины полностью видно лишь в зеркале на стене. Оно отражает тревожные, тягостные сомнения. В зеркальце в руках у мужчины отражаются ягодицы женщины. Однако подобные отражения просто физически невозможны, если исходить из расположения его лица, ее ягодиц и зеркал относительно друг друга в пространственной композиции. Быть может, все дело в некомпетентности художника, хотя я сомневаюсь. Эти неправильные отражения будили смутное чувство тревоги, но еще более тревожным мне представлялось общее настроение рисунка и застывшие позы персонажей. У меня было чувство, что я стал невольным свидетелем некоего ритуала, который происходит достаточно часто и лишь опосредованно связан с сексом. На рисунке все действие сдвинуто в угол, и мы не видим, что еще есть -в этой комнате, но мне почему-то казалось, что она очень маленькая, и за ней нет ничего, кроме множества точно таких же комнат – во всяком случае, очень похожих. И еще мне казалось, что в комнате душно, и то, что там происходит, происходило под вечер, в середине зимы – промозглой, сырой и тоскливой. Как я уже говорил, меня почему-то тревожила эта картинка. Она будила дурные предчувствия.

* Темные, пасмурные воскресенья (фр.)

** Скамеечка для молитвы (фр.)

Помню, когда я увидел ее в первый раз, я поспешно захлопнул книгу и спрятал ее под кровать. Я не хотел, чтобы Кэролайн увидела эту гравюру и испытала на себе ее тревожное воздействие. Но когда Кэролайн не было рядом, когда она выходила пройтись по магазинам или готовила еду, я доставал книгу и украдкой рассматривал ту гравюру. Меня словно тянуло к ней -вновь и вновь. Мной завладела нелепая мысль, что надо лишь изучить ее очень внимательно, вплоть до мельчайших деталей, и тогда мне откроются все ее тайны – тайны, сокрытые, может быть, в расположении теней, или в едва различимых узорах ковра, или в изгибе единственной видимой зрители брови коленопреклоненной женщины.