Дэвид Мэдсен - Шкатулка сновидений

— Что ж, как я уже говорил, я не хочу тостов. Значит, это не имеет значения, верно?

Последовала секундная пауза. Затем граф осведомился:

— Ты что, всегда думаешь только о себе, ты, маленькое ничтожество?

— В данный момент — только о себе. Жизнь заставила. Дверь с грохотом захлопнулась. Потом снова открылась.

— Я хочу извиниться за «маленькое ничтожество», — пробурчал граф. — Не знаю, что на меня нашло.

Я незаметно улыбнулся.

— Ничего страшного.

— А. Хорошо. Я так понимаю, вы заняты?

— Да.

— Не забудьте написать Его Милости, что с тех пор вы больше не прикасались к интимным частям его жены!

Когда дверь закрылась в третий раз, я погрузился в мечты о том, как приятно было бы сейчас, вместе с Адельмой, выпить чаю в гостиной замка Флюхштайн…

— Как фрау Димкинс? — спрашивает Адельма, ее мягкое сердце заботится даже о благополучии слуг.

— Очень хорошо, рад сообщить! — отвечает Димкинс. — По крайней мере, если судить по ее аппетиту. Эта милая женщина ест, сколько пожелает и когда пожелает — и не набрала ни унции лишнего веса! Все такая же стройная и бойкая, как в день нашего знакомства. Некоторые до сих пор принимают ее за школьницу. Благослови ее Господь! И вас тоже, мисс Адельма, за беспокойство!

— Оставьте засахаренные сладости на подносе и можете идти, Димкинс.

— Да, мисс.

— Какой милый, добродушный человек, — замечает Адельма. — Не знаю, что бы мы без него делали.

— А что бы я без тебя делал? — отвечаю я, глядя прямо в ее прелестные голубые глаза и кладя засахаренное лакомство — клубнику с кремом — целиком себе в рот. — Адельма, я весь горю, мое тело жаждет тебя! Это испепеляющий жар…

— А мое — тебя. Ты должен знать об этом, Хендрик. Скоро, совсем скоро мы соединимся в радостях плотской любви.

Она украдкой бросает на меня застенчивый, полный неподдельной скромности взгляд, потом смотрит вниз, на засахаренную сладость — шоколадно-вишневую помадку — по-прежнему лежащую нетронутой на ее тарелке.

— Ты бы назвал себя… большим… мужчиной?

— Уверен, что я, должно быть, больше среднестатистического! — гордо отвечаю я.

Адельма медленно подносит руку к сложившимся в маленькое «о» удивления и опасения губам.

— Тогда ты должен быть очень нежным со мной, — тихо произносит она. — Нежным, и внимательным, и заботливым.

— А ты сомневаешься? — восклицаю я, одновременно тронутый и возбужденный ее уязвимостью и деликатностью.

— Ты станешь моим учителем в искусстве и технике любви, — продолжает Адельма. — Ведь я невинна и неопытна. Ты покажешь мне, как правильно расположить себя, чтобы движения моего тела сопутствовали твоим, расскажешь, каких ощущений ждать и как предаться их сладости, объяснишь наступление моей кульминации по отношению к твоей и как использовать…

— Адельма, пожалуйста! — умоляюще прерываю я, роняя надкушенное лакомство на роскошный шелковый ковер. — Еще немного — и ты возбудишь меня до неконтролируемого состояния…

— Значит, я немедленно прекращаю. Наша любовь осуществится сегодня ночью, Хендрик, и ни моментом раньше. Когда мы, обнаженные, будем лежать в постели, архиепископ Стайлер проведет Обряд Плотского Блаженства. Все уже организованно. Этот человек — почти святой. Каждый день он не меньше трех часов стоит коленопреклоненный, погрузившись в созерцательную молитву. А его жена — просто монахиня, как я понимаю. Его благословение сделает наше соитие верхом совершенства.

— Это будет прекрасно! — вскрикиваю я, чувствуя необычайный прилив эмоций…

И тут мои восхитительные мечты внезапно оказались нарушены.

— Хендрик? Хендрик!

Я выронил ручку.

— О Господи, ну что на этот раз?

Адельма буквально ворвалась в комнату и бросилась ко мне.

— Адельма!

— О, мой дорогой, мой дорогой!

Упав на колени, она обхватила меня за талию. Ее лицо было мокро от слез. Я наклонился и коснулся нежной щеки.

— Что случилось? — спросил я, уже зная ее ответ, по крайней мере, его сущность.

— Я… я люблю тебя… — судорожно пролепетала она. — Я это сейчас поняла. А раньше не понимала! Я просто думала, о Боже, не знаю, что я думала! Но я действительно люблю тебя, всем сердцем и душой, Хендрик, мой милый Хендрик…

— Я всегда любил тебя, Адельма, — произнес я. — С того самого момента, когда увидел тебя, полуобнаженную, читающую «Историю кириллического алфавита с примечаниями». Помнишь?

— Ту глупую книгу, — фыркнула она. — В ней вообще не было убийств. Ни одного!