Дэвид Мэдсен - Шкатулка сновидений

Дальше шли все новые и новые блюда, и я заметил, что изо рта миссис Кудль пошла пена. Ее лицо побагровело. Она зашаталась.

— Довольно! — воскликнул граф, с трудом поднимаясь на ноги. — Что, во имя небес, на вас нашло?

— Жареные перепела в соусе из маринованных печенок их птенцов, яички барашка с фаршированным языком — о, гусиные потроха и требуха! — полные сока, сосиски размером с пенис, сдобренные гвоздикой, кардамоном и цедрой маракуйи! Двухдневные поросятки, надушенные лавром и тимьяном, натертые зернышками черного перца, с задницами, набитыми… ах! помогите мне!..

Она упала на пол, и по ее бедрам побежали беспорядочные струйки мочи. Я услышал, как доктор Фрейд произнес:

— Позвольте мне осмотреть бедняжку. Я видная фигура в мире медицины. Дайте-ка ложку. Использую ее в качестве зонда.

Я торопливо покинул комнату.

Позже я сидел и представлял себе, как все будет. Сценарий был продуман до мельчайших деталей. Осуществление нашей любви…

Мы с Адельмой лежим в постели — огромной, завешенной бархатными и камчатными шторами, усыпанной розами из садов замка Флюхштайн. Воздух напоен их благоуханием. Бесчисленные свечи мерцают и подмигивают в медно-золотом сумраке. Под шелковыми простынями она берет мою руку и прижимает к своей левой груди — упругой и теплой, ладонью я чувствую твердеющий сосок. У меня эрекция.

Архиепископ Стайлер, в митре и ризе, изящно помахивает над нами кадилом, выписывая символ бесконечности. Позади него группа послушников, облаченных в белое и алое, звонко поет, заглядывая в свои обтянутые кожей требники. На их фоне возносится привлекательный тенор архиепископа:

Затем, подавшись вперед, он заговорщически шепчет:

— Это я сам написал. Что вы думаете? Напыщенная чушь, вот что я думаю.

— Очаровательно, Ваша Милость, — отвечаю я.

— Я думал переложить их на «Сумеречную задумчивость». Ну, вы знаете, декана Курмера.

Архиепископ передает кадило одному из послушников и берет у другого ветку мирта. Ее он погружает в серебряную чашу со святой водой.

— Я освящаю постель, в которой, обнаженные, как в первый день творения, вы лежите рядом, чтобы вскоре соединить ваши желания в священном акте сексуального соития. Это благородное и почетное действие, и его духовное, а также физическое понимание выражает то, что недоступно тварям на полях, но ведомо лишь мужчине и женщине: осмысленную самоотдачу друг другу. Так, сознательно и с радостью, истинно благословляю эту ночь любви. Аминь.

— Аминь, — хором отзываются послушники.

Они начинают медленно пятиться из комнаты, кланяясь и делая изящные ритуальные жесты, а архиепископ машет своей священной салфеткой, пока, наконец, не оставляет нас с Адельмой в одиночестве. Мы поворачиваемся, чтобы взглянуть друг другу в глаза.

— Ты готова, моя любовь? — шепчу я. Адельма кивает, застенчиво улыбаясь.

— Я готова, Хендрик. У тебя есть сливки?

— Да.

— А орудие?

— Да…

— А руководство в картинках?

— О да, да, да!

— В таком случае, любимый, думаю, мы можем приступить к соитию.

Я склоняюсь к ней и с почти математической точностью касаюсь ее губ своими, мои пальцы скользят по упругим грудям. Медленно перевалившись, оказываюсь между…

О, утешительное воображение! Мое сознание вернулось к тошнотворному мирскому настоящему.

— Что случилось с Адельмой?

— С Адельмой? Она больна? Она…

Вскочив из-за стола, я лицом к лицу столкнулся с доктором Фрейдом. Казалось, он постарел с момента нашей последней встречи, что, конечно же, было нелепо, ведь мы виделись за обедом всего полчаса назад.

— Так что с Адельмой? — настойчиво спросил я. Мой желудок трепыхался.

— После обеда она прибежала ко мне в слезах, — пробурчал доктор Фрейд. — Она просила меня освободить ее, но — к моему огромному сожалению — выполнить это оказалось не в моих силах.

— Господи, освободить от чего?

— Никогда не призывайте Бога в психологический анализ, — в голосе доктора зазвучали строгие нотки. — Он только усложняет дело. Бог — это невроз.

— Разве это не слова Фрейда?

— Да, это мои слова.

— Нет, я имел в виду другого… Ох, забудем! Значит, это психологический анализ?