Дэвид Мэдсен - Шкатулка сновидений

— Какая у вас миленькая юбочка, — пробормотал граф. — Так элегантно, со вкусом подобрана.

— Это я выбирал! — с нелепой гордостью сообщил Малкович. Мне захотелось съездить ему по жирной морде.

Граф Вильгельм приподнял бровь и насмешливо посмотрел на меня.

— Вообще-то, — быстро вмешался я, — обычно Малкович не выбирает мне одежду. Просто в данной ситуации…

— Ничего больше не говори, мой дорогой Хендрик! Поверь, я знаю, что такое артистический темперамент! Гениальность и эксцентричность всегда шествуют рука об руку. И почему бы не носить женскую одежду — если тебе это нравится? Что этот светский мир с его лицемерными условностями понимает в дикой, необузданной, творчески свободной душе? Я аплодирую вам, Хендрик, я отдаю вам честь!

Затем, к моему крайнему изумлению, он с широкой улыбкой повернулся к доктору Фрейду, и я отчетливо услышал, как граф процедил сквозь стиснутые зубы:

— Маленький грязный извращенец держит нас за идиотов! Он носит юбки, а мы — костюмы. Я знаю таких типов.

Доктор Фрейд глубокомысленно кивнул и поморгал своими змеиными старческими глазами. Потом граф снова обернулся ко мне, фамильярно положил руку мне на плечо и произнес:

— Моя дочь очень похожа на вас.

— Чем же? — спросил я.

Прижавшись поближе, он мягко, почти нежно прошептал мне в ухо:

— Она тоже любит юбки.

— Короткие юбки? — поинтересовался Малкович, который явно подслушивал.

Граф взглянул на него и пожал плечами:

— Вы же знаете, каковы молодые девчонки!

— Она девственница? — вопросил доктор Фрейд.

Граф Вильгельм покраснел и надул щеки, тут же уподобившись разгневанной жабе.

— Дорогой мой доктор! — выплюнул он. — Адельме тринадцать лет!

— Да, да, тысяча извинений, ваша светлость, но как психиатр…

— Конечно, она не девственница! Или вы думаете, что она уродина? Что у нее короткие ноги и руки? Что она калека и мужчины с отвращением отворачиваются от нее?

— Ваша светлость, уверяю вас…

— Она — гибкое, очаровательное, обольстительное создание, и сегодня вы сами в этом убедитесь!

Гнев графа Вильгельма испарился так же быстро, как и вспыхнул. Повернувшись ко мне, он улыбнулся и успокаивающе-примирительно произнес:

— Забудем об Адельме. Сейчас нет времени на обсуждение сексуальной истории моей дочери, хотя она и весьма захватывающа. Что насчет вашего выступления завтра вечером, Хендрик?

— Моего выступления?

— Конечно! Полагаю, мой кучер рассказал вам о приготовлениях? Ах да, я понимаю, вам захочется осмотреть достопримечательности, посетить воскресную службу и тому подобное. И не забудьте про занятия любовью, естественно!

Граф заговорщически подмигнул и, подавшись вперед, ткнул меня в бедро толстым, но необычайно сильным указательным пальцем.

— Поверьте мне, у вас будет масса времени для всего этого! Нет, поговорим о завтрашнем вечере! Вы весьма равнодушны, так ведь? Ну, я вас в этом не виню, Хендрик! Не хотите выдавать свои секреты, понимаю. Могу сказать, что мы все страшно заинтригованы!

— Моим выступлением?

— Именно!

Граф Вильгельм издал несколько хриплых, слегка безумных смешков и помахал рукой доктору Фрейду и Малковичу.

— Весьма темная лошадка наш Хендрик, не правда ли?

— Возможно, еще темнее, чем вы думаете, — заметил доктор Фрейд.

— Естественно, уже несколько недель, как по всему городу развешаны объявления; осмелюсь предположить, стоит вам взойти на помост — и помещение будет набито битком. Я, знаете ли, на время превратил бальный зал в аудиторию.

Мне становилось все больше не по себе. Мало того, что я не помню собственное имя, — вряд ли меня действительно звали Хендриком, — так теперь еще выясняется, что я должен прочитать лекцию на совершенно неизвестную тему перед огромной аудиторией! Надо придумать способ, как узнать предмет обсуждения — и при этом не вызвать подозрений у графа.

— А у вас, ваша светлость, есть опыт в этом деле? — спросил я, не в состоянии сдержать слабую дрожь в голосе. Я заметил, как доктор Фрейд взглянул на меня, потом на Малковича.

— Нет, никакого, — ответил граф Вильгельм. — Боюсь, что меня этот вопрос никогда не интересовал. Видите ли, это все для Адельмы.

— Для Адельмы?

— Точно! Существует одна вещь, которую она все эти годы хотела узнать, но не имела возможности…

Я с некоторым облегчением понял, что, скорее всего, речь идет не о сексе.

— …и это большой стыд, джентльмены, я открыто признаю. Адельма всегда была беспокойной девочкой, вечно тосковала и жаждала чего-то, чего сама не могла описать — все время напряженная, ищущая, высматривающая, никогда не удовлетворенная. Думаю, именно поэтому она столь неразборчива. Быть может, это психическое заболевание, доктор Фрейд?