Джо Фауст - Демоны Боддеккера

Я повертел песчанку в пальцах и сунул в рот. Она хрустнула на зубах, даря мне совершенно неописуемые ощущения. Как бы тяжело на душе ни было, все переживания вдруг отступили на задний план. Я посмаковал соленый, острый вкус на языке, проглотил хрустик и вытащил новый — козлика.

— Манди, — позвал я, не прекращая жевать. Через миг она показалась у двери.

— Што, крашафчик, перетумал?

— Разве тебе не положено вызывать медицинскую помощь, если хозяину плохо?

Роботетка кивнула.

— Но ему не плохо.

Я сунул в рот скорпиона.

— Разве тебе не положено проверять, как он? Снова кивок.

— Он шпит, крашафчик.

— Ты все время была с ним?

— Кроме когда он пошылал меня жа этим фот. — Она показала на коробку у меня в руке. Я откусил голову верблюда. — Ему феть не плохо?

— Он мертв.

Роботетка часто-часто замигала. — Обращаюсь к токтору, — ровным голосом произнесла она. — Обращаюсь к токтору.

— Уж лучше сразу в полицию, — посоветовал я. Манди исчезла, из гостиной донеслись щелчки телефона.

Я оглянулся на неподвижное тело Шнобеля на постели.

— Ну что ж. Не это ли и есть мясорубка судьбы?

С этими словами я сунул в рот шакала и сосал его, пока не вобрал каждую крупицу соленого наслаждения.

Похороны Шнобеля состоялись три дня спустя. Я был решительно не в том настроении, чтобы присутствовать на них, но все же пришел вместе с Хонникер из Расчетного отдела.

Она честно старалась вести себя как стойкий солдатик и вдохнуть в меня новые силы. Увы, как бы я ни желал ей успеха, туман, объявший все вокруг, не рассеивался.

Трое похорон за два дня кому угодно понизят настроение до ноля.

Панихида по Сильвестр прошла вчера утром. По Чарли Анджелесу — вчера днем.

Теперь же горсточка представителей Пембрук-Холла встретилась на старой пристани в Хобокене, чтобы проститься со Шнобелем. Сначала Дьяволы хотели проводить службу в своей обгоревшей церкви, но она оказалась наводнена фанатами и зеваками. Кроме того, власти предержащие Пембрук-Холла хотели как можно дольше хранить кончину Шнобеля в тайне, дабы не повредить репутации Дьяволов и кускусных хрустиков, продукта одного из старейших клиентов агентства.

— Бог ты мой! — сказал по этому поводу Левин. — Неужели он не мог подавиться до смерти какими-нибудь другими хрустелками? «Атомной хлопушкой Реденбачера», например? «И-Зи-Бри»? Багететками? Нет, обязательно кускусными хрустиками!

Также опасались, что фанаты Дьяволов попытаются установить на могиле Шнобеля памятник — хотя, как указала Дансигер, все-таки умер не Джимми Джаз, у Шнобеля популярность куда ниже. Ну и последнее, мы не исключали возможности, что как только станет известно, что мир лишился одного из Дьяволов, «Теч-бойз» и прочие волонтеры засыплют Пембрук-Холл мольбами взять их на освободившееся место.

Итак, мы собрались на причале в Хобокене, чтобы отдать последнюю дань уважения Питеру Ричарду Свишеру — если, конечно, хоть кто-нибудь и правда испытывал к нему уважение.

На самом конце причала была установлена бетонная плита, на которую навалили груду старых сучьев, картонных коробок и древесной стружки. Тело Шнобеля было облачено в полную амуницию Дьяволов, «отнаноклиненную» от куртки до сапог. Возлежал он на двух соломенных тюфяках, заранее водруженных на самый верх груды. С реки задувал промозглый ветер, мы все поеживались и дрожали, но ни единой слезы пролито не было — если не считать солевого раствора, что вытекал из глаз роботетки Манди.

Я украдкой глянул на часы.

Хонникер легонько пожала мне руку.

— Ты как?

Я уклончиво пожал плечами.

— У меня хорошие новости, — прошептала она. — Пришли на часы буквально только что.

— Прибереги их на потом, — сказал я.

— Ты не хочешь говорить о доме, Боддеккер? Я покачал головой.

— Не в настроении?

— Именно.

— Что случилось, милый? Тебе не хватает…

— Я устал от похорон.

— Да, нелегко лишний раз думать о том, что и ты смертен.

— Не в том дело! — Я старался не повышать голос. — За исключением Шнобеля, эти люди были моими друзьями.

— Мне так жалко тебя, Боддеккер. Просто до слез. Так хочется хоть чем-то помочь…

— Тогда оставь меня в покое, — не выдержал я. — И дай самому это пережить.

Не успела она ответить, Ферман подошел к гробу и повернулся лицом к полукругу, который образовали мы, зрители. Он тоже был в полном обмундировании и, как и Шнобель, «отнаноклинен» до блеска. В свете дня его кожа казалась еще бледнее, чем обычно, и на шее еще заметнее проступала сеть синяков, которые я наставил ему несколько дней назад. Ферман заложил руки за спину и вытянулся в псевдовоинской стойке, разглядывая нас точно генерал на параде. Потом откашлялся, прочищая горло, и обратился к нам все еще хриплым и сдавленным голосом: