Редьярд Киплинг - Книги джунглей

— Но я, точно, видел, что как раз сегодня от пирса плыли венки из ноготков, — сказал марабу. Венок из ноготков по всей Индии служит знаком особого уважения.

— Ошибка, ошибка. Это ошиблась жена торговца сладостями. Её зрение год от года слабеет, и она бревно принимает за меня, меня — здешнего магера! Я заметил её ошибку, как только она бросила венок, потому что лежал у самого основания пирса, и, сделай она ещё один шаг, я показал бы ей, что кое–какая разница всё–таки есть. Но у неё были добрые намерения, и мы должны это учитывать.

— Что толку от венков, если ты валяешься на мусорной свалке? — спросил шакал, выкусывая блох, но не забывая одним глазом бдительно следить за Покровителем Бедных.

— Верно, только нет у них ещё такой свалки, куда бы меня выбросили. Пять раз видел я, когда вода отступала от деревни, добавляя новый кусок земли в канал улицы, — пять раз я видел, как деревня отстраивалась на этих берегах, и ещё пять раз увижу это. Я — не лишённый веры рыбоед–гавиал, я, как говорится, сегодня в Каши, завтра в Праяге, но всегда верно и неустанно сторожу брод. Ведь не просто так, дитя моё, носит деревня моё имя, и, как говорится, терпеливого награда ждёт.

— Я терплю долго, очень долго, почти всю мою жизнь, а в награду получаю только укусы и побои, — сказал шакал.

— Хо! Хо! Хо! — загрохотал марабу.

У марабу есть одна малоприятная особенность. Он подвержен нерегулярным, но жестоким припадкам подёргивания или судорог в ногах, и хотя он представительнее любого из сверхреспектабельных аистов, он пускается тогда в дикие, неуклюжие воинственные пляски; наполовину расправляя крылья, он размахивает головой вверх и вниз и по известным только ему причинам к самым тяжёлым припадкам приберегает самые ядовитые реплики. С последним словом своей песенки он снова вернулся в свою обычную стойку, застыв втрое напыщеннее прежнего.

Шакал отшатнулся, хотя был уже трехлетком: не стоит изображать обиду, когда над тобой нависает клюв длиной в ярд, который может вонзаться, как дротик. Марабу был трусом известнейшим, но шакал ещё большим.

— Чтобы чему–то научиться, надо пожить, — сказал магер, — и надо ещё сказать, что маленьких шакалов много, но таких магеров, как я‚ очень мало. Я не горжусь этим, гордость умаляет силу, но, видите ли, это — Судьба, а с Судьбой не может спорить ни один из тех, кто плавает, бегает или ползает. Я Судьбою доволен. Немного удачи, острый глаз, привычка замечать, есть ли выход из ручья и запруды, — и тогда многого можно достичь.

— Однажды я слышал, что даже Покровитель Бедных совершил ошибку, — ехидно заметил шакал.

— Да, но и здесь мне пришла на помощь моя Судьба. Это было тогда, когда я ещё не достиг полной длины — перед пред–пред–пред–предпоследним голодом. Клянусь берегами Ганги, до чего полноводны были реки в те дни! Я был молод и несмышлён, и когда пришло наводнение, никто не радовался ему больше, чем я. Мало мне тогда надо было для счастья. Деревня была совсем затоплена, и я проплыл над пирсом и забрался далеко от берега, к рисовым полям, залитым слоем чудесного жидкого ила. Ещё я помню пару браслетов, которые нашёл в тот вечер (они были стеклянные и ничуть мне не помешали). Стеклянные браслеты и, если мне память не изменяет, туфля. Мне бы надо было стряхнуть обе туфли, но я был голоден. Потом я стал умнее. Итак, я насытился и отдохнул, но когда я был готов к возвращению, вода уже спала, и я пошёл по главной улице, покрытой илом.

Я, и никто другой. Люди мои все вышли, жрецы, и женщины, и дети, и я благосклонно взирал на них. В грязи плохо сражаться. И сказал тогда лодочник: «Возьмите топоры и убейте его, потому что это — магер брода». — «Отнюдь, — ответил брамин [77] Брамин — деревенский священнослужитель. . — Взгляните, он гонит воду перед собой! Это наш хранитель». И они забросали меня множеством цветов, а один, счастливо осенённый, вывел на улицу козу.

— Как хорошо, как великолепно: козу! — облизнулся шакал.

— Шерсть. Слишком много шерсти, а если находишь её в воде, то более чем вероятно обнаружить в ней крестообразный крюк. Но ту козу я принял и весьма торжественно спустился к пирсу. Впоследствии моя Судьба ниспослала мне лодочника, пожелавшего отсечь топором мой хвост. Его лодка застряла на мели, которую вы не помните.

— Здесь не только шакалы, — сказал марабу. — Это была та мель, где в год великой засухи застряли три баржи с камнем? Мель, пережившая три наводнения?