Редьярд Киплинг - Книги джунглей

— О владыки реки, уважайте старых и бессильных!

Сидящий на борту лодочник повернулся, поднял руку, произнёс нечто, весьма далёкое от благословения, и лодки, поскрипывая, двинулись в сумерках дальше. Широкая индийская река, больше похожая на цепь соединённых протоками стеклянно–гладких озёр, отражала песчано-красное небо, но возле низких берегов была испещрена пятнами желтизны и тёмного пурпура. В сезон дождей её пополняли маленькие ручьи, теперь же их пересохшие устья чётко обозначались выше уровня воды. На левом берегу, почти под самым мостом, стояла деревня, слепленная из глины, кирпича, соломы и прутьев. Её главная улица, забитая возвращающимся в стойла скотом, шла прямо к реке и оканчивалась грубым кирпичным пирсом, где, по ступенькам сойдя в воду, люди могли свершить омовение. Это была пристань деревни Магер-Гот [74] Магер — большой индийский крокодил (в отличие от гавиала, нападает на людей и животных), Гот — пирс, пристань; Магер-Гот — крокодилий причал. .

Ночь быстро опускалась на поля чечевицы, риса и хлопка, расположенные в ежегодно затопляемых низинах, и на густо спутанные заросли пастбищ, отделённые от полей спокойными тростниками. Во всё время вечернего водопоя там трещали и орали вороны и попугаи; с наступлением ночи они улетали, встречаясь на пути к лесу с батальонами крылатых лисиц [75] Крылатая (летучая) лисица — крупная летучая мышь, по ночам кормится, опустошая фруктовые сады. , а в тростники со свистом и щёлканьем спускались тучи водоплавающих. Там были длинноголовые гуси с чёрными спинами, чирки, свиязи, утки, пеганки, кроншнепы, кое-где — фламинго.

Неуклюжий аист-марабу [76] В оригинальном английском тексте эта птица называется Adjutant-crane. Имеется в виду, очевидно, индийский марабу, которого также называют зобатым аистом. А. Колотов в своём переводе использует термин «зобастый аист», однако в России эта птица больше известна как «марабу», в связи с чем Azarica (составительница сборника) сочла возможным заменить название. , задрав зад, переваливался в воздухе с таким видом, будто каждый взмах крыльев был для него последним.

— Уважайте старость! Старейшины реки, уважайте старость!

Марабу слегка повернул голову, свернул по направлению к голосу и неловко приземлился на песчаную косу, намытую возле моста. Теперь стало видно, до чего же он безобразен. Если смотреть сзади, всё было в порядке, он был почти что шести футов ростом и поразительно напоминал лысого пастора. Зато спереди на его тощей шее и круто обрубленной голове не росло ни единого пёрышка, а у подбородка висел кошмарный кожаный мешок — вместилище всего, что он мог украсть своим топорообразным клювом. Ноги его были длинными, тонкими и морщинистыми, но он их передвигал аккуратно и глядел на них с гордостью, приглаживая клювом пепельно–серые перья хвоста, потом глянул через гладкое плечо и стал по стойке «смирно».

Маленький паршивый шакал, тявкавший от голода на пологом откосе, насторожил уши, задрал хвост и поскакал через лужицы, чтобы присоединиться к марабу. В своей касте он был нижайшим. Не то чтобы лучший из шакалов годился на многое, но этот был особенно гадок, полупопрошайка, полубандит, он в вечных поисках еды обшаривал деревенские помойки, то унизительно смирный, то необузданно дикий, исполненный коварства, которое ещё ни разу не помогло ему достичь цели.

— Ух! — сказал он, горестно отряхиваясь, перед тем как сесть. — Чтоб всем деревенским собакам от парши сдохнуть! На мне укусов втрое больше, чем блох, и всё из–за того, что я поглядел — обратите внимание, только поглядел — на старый башмак в коровьем хлеву. Разве я уж так неразборчив?! — Он почесал за ухом.

— Я слышал, — заговорил марабу голосом тупой пилы, продирающейся сквозь толстое бревно, — я слышал, что в этом самом башмаке был новорождённый щенок.

— Одно дело слышать, другое — знать, — сказал шакал, сам знавший множество поговорок. Он насобирал их, подслушивая по вечерам разговоры у деревенских костров.

— Совершенно верно. Поэтому я всё проверил и позаботился об этом щенке, пока собаки были чем-то заняты.

— Они были очень заняты, — вздрогнул шакал. — Итак, некоторое время мне нельзя будет ходить в деревню за отбросами. Так, значит, в башмаке и вправду был слепой щенок?

— Он здесь, — сказал марабу, скосившись через клюв на свой полный мешок. — Существо маленькое, но приемлемое сейчас, когда милосердие мертво в этом мире.