Евгений Марков - Чернозёмные поля

Алёша слушал, затаив дыхание, строгие слова спутника. Его всегдашняя внутренняя отчуждённость от своей собственной семьи.его постоянно нравственное разногласие с ней получали оправдание и поддержку в укоризнах человека, которого Алёша с первый слов разговора стал считать непоколебимым авторитетом в вопросах духовного совершенствования.

— Надобно бежать этих дьявольских сетей, — продолжал Муранов. — Устрашаться нечего, ибо одно только страшно — вечное осуждение. Вы окружены богатством и роскошью. А разве в богатстве есть спасение? Скорее верблюд пройдёт в игольное ушко, чем богатый внидет в царствие Божие, сказал Спаситель. Ищите лучше нищенства, как Алексей человек Божий. ангел ваш. Спаситель и апостолы были нищими и странниками.

— Научите меня, что делать, поддержите меня, я ещё так слаб, я так мало знаю, где истина, — сквозь слёзы просил Алёша. — Вы, я вижу, твёрдо стоите на пути спасения. Не оставляйте меня. Учите меня каждый день. Я каждый день буду выходить по вечерам и буду гулять с вами. Не нужно ли вам чего-нибудь? Я бы принёс вам.

— Мне ничего не нужно. Что может быть нужно человеку, который ищет небесного? Если хотите, я каждый день буду ждать вас на бульваре около собора. Там хорошо. Тень и скамейки есть отдохнуть. Кстати, вы поститесь?

— О да! У нас постятся только Страстную неделю, но я постился весь пост, и то тайно, — сказал Алёша, покраснев, несмотря на ночь. Ему казалось стыдно выдавать тайны своего благочестия.

— Поститесь больше! Пост — великая сила. Она сокрушает беса. А нищим подаёте?

— Алёша покраснел ещё больше, вспомнив о пирожках.

— Мне нечего подавать. У меня почти никогда не бывает денег, — пробормотал он.

— Подавайте нищему. Хоть копеечку, а подавайте. От этого душе бывает большое облегченье. Вы подаёте нищему, а милостыню вашу принимает Спаситель. Она снимает грехи.

— Я буду просить у матери и давать нищим, — сказал Алёша. Ему очень хотелось спросить, можно ли подавать нищим кушанье, но он не спросил.

— Теперь прощайте, Господь да сопутствует вам. Помолитесь хорошенько на ночь. Ночью все соблазны. У вам какой молитвенник?

— У меня киевский, полный.

— А, ну этот хорош. Там всё есть. Читаете иногда молитву после осквернения? Случается с вами?

— Читаю, — прошептал Алёша, приходя в страшное смущение.

В первый раз после рокового дня он вспомнил во всех возмутительных подробностях историю своего падения.

— Читайте, читайте. Утомляйте тело поклонами, будет легче. Ну, прощайте, выходите же завтра. Мне нужно с вами о серьёзном поговорить. А пока я один подумаю. Прощайте. Вы помните, как меня зовут: Муранов.

Он медленно повернул в тёмный переулок Ендовища, наполненный грязными маленькими домиками, и скрылся в тени этих домов.

Татьяна Сергеевна вовсе не забыла, что был Великий четверг и что вообще как-то неловко приглашать гостей к обеду в Страстную неделю. Но Лидочка ничего не хотела знать и не стеснялась ничем. Она обыкновенно, не говоря ни слова матери, назовёт целую кучу своих приятелей и скажет об этом матери иногда всего только за полчаса до обеда, к несказанному беспокойству бедной генеральши, гостеприимному сердцу которой всегда казалось, что всего мало и что всё слишком просто. Мисс Гук поручается хлопотать, чтобы вставить между супом и жареным какую-нибудь рыбу или какой-нибудь наскоро приготовленный соус и подкрепить пирожное сомнительного характера каким-нибудь миндальным печеньем. Виктор отряжается в погреб и лавки, чтобы приправить скромность домашнего стола, обличаемого неосторожностью Лиды, икрою, рыбками, марсельскими консервами и бутылками вина. Несмотря на неожиданно возникавшую опасность, Татьяне Сергеевне с Божиею помощью всегда удавалось с честью отстоять в глазах импровизированных гостей приличие своего стола, и она с такою спокойною простотою предлагала своему соседу соуса, в появление которого сама не верила до той минуты, пока не видела его на блюде, что никому из гостей не пришло бы в голову, каких сердечных волнений стоил этот соус заботливой хозяйке.

Татьяна Сергеевна захватила нынче с собою Алёшу в собор, где происходило торжественное омовение ног архиереем. От обедни целая туча народа провожала Лиду и набилась вслед за нею в гостиную Татьяны Сергеевны. Алёшу свели с его мезонина, потому что его хотел непременно видеть Протасьев, любивший иногда подтрунить над его религиозностью, а главное потому, что уже готов был обед.