Молодой человек.Я секретарь комиссариата полиции, мадемуазель. Вы меня никогда не видели.
Эвридика. Ах, так, значит, это у вас мое письмо. Пожалуйста, верните его мне, мсье. Верните…
Молодой человек.Увы, это не в моих силах, мадемуазель.
Эвридика. Я не хочу, чтобы этот противный, самодовольный толстяк читал его!
Молодой человек.Обещаю вам, мадемуазель, что господин комиссар не прочтет его. Я тоже сразу почувствовал, что такой человек, как господин комиссар, не должен читать это письмо. Я изъял его из папки. Дело закончено, никто этого никогда не заметит. Оно здесь, у меня. Я каждый день его перечитываю. Но я — это совсем другое дело… (Кланяется, печальный и благородный, вытаскивает из кармана письмо, надевает пенсне и, расхаживая, начинает читать его бесцветным голосом.) «Мой любимый, я сижу в этом автобусе, а ты ждешь меня в номере, а я знаю, что не вернусь. И хотя я стараюсь думать, что ты еще об этом не знаешь, мне грустно, грустно за тебя. Если бы я одна могла взять на себя все горе. Но как? Даже когда горе переполняет тебя, так переполняет, что кусаешь губы, чтобы оно не вылилось в жалобах, так переполняет, что слезы сами льются из глаз, — все равно нельзя взять на себя все горе: его всегда хватит на двоих. Люди, сидящие в автобусе, смотрят на меня. Видя мои слезы, они думают, что мне грустно. Ненавижу слезы. Плакать слишком глупо. Ведь когда ударишься, тоже плачешь или когда чистишь луковицу. Плачут, когда обижены или случилось еще какое-нибудь горе. Но мое теперешнее горе мне не хотелось бы оплакивать. Слишком мне грустно, чтобы плакать. (Голос его крепнет; переворачивает страницу и продолжает.) Я ухожу, любимый мой. Мне стало страшно еще вчера, и ты сам слышал, во сне я сказала: „Как трудно“. Я казалась тебе такой прекрасной, любимый мой. Я хочу сказать, прекрасной нравственно, ведь я отлично знаю, что внешне ты никогда не считал меня очень красивой. Я казалась тебе сильной, чистой, настоящей твоей сестренкой… Я никогда бы не сумела стать такой. А сейчас тем более, ведь тот, другой, придет с минуты на минуту. Он передал мне письмо. Тот, о котором я тебе не рассказала, он тоже был моим любовником. Не думай, что я любила его; ты его увидишь, его нельзя любить. Не думай также, что я уступила ему, потому что боялась, он, верно, так тебе и скажет. Ты не сможешь понять, я это знаю. Но я чувствовала себя сильной и потом так мало уважала себя. Я тебя еще не любила, мой любимый, вот и весь секрет. Я тебя не любила. Не знала. Стыдливость добропорядочных девиц казалась мне смешной. Как это отвратительно — стараться сохранить что-то из гордыни или для избранного покупателя… Со вчерашнего дня, любимый, я стала целомудреннее их. Со вчерашнего дня я краснею, когда на меня смотрят, я вздрагиваю, когда ко мне прикасаются. Я плачу при мысли, что кто-то осмеливается меня желать… Вот поэтому я и ухожу, любимый мой, ухожу одна… Не только потому, что боюсь, как бы он не рассказал тебе, что был со мною близок, не только потому, что боюсь, как бы ты но перестал меня любить… Но знаю, поймешь ли ты меня, я ухожу потому, что сгораю от стыда. Я ухожу, мой капитан, ведь вы объяснили мне, что я могу быть хорошим солдатом, поэтому-то я и ухожу…».
Во время чтения этого письма Эвридика все отступала. Теперь она в глубине сцены.
Орфей. Прости, Эвридика.
Эвридика (ласково, из глубины сцены). Не надо, мой любимый, это ты прости меня. (Остальным.) Извините меня, я должна уйти.
Орфей(кричит). Эвридика! (Как безумный бросается к ней.)
Она исчезла. Все другие действующие лица тоже исчезли. Орфей остается один. Он стоит неподвижно. Занимается утро. Вдали гудок паровоза. Дребезжание звонка. Когда дневной свет уже начинает пробиваться, входит официант, вид у него оживленный.
Официант.Добрый день, мсье. Утро сегодня не жаркое. Что прикажете подать?
Орфей (без сил опускается на стул). Что хотите. Чашку кофе.
Официант.Хорошо, мсье. (Начинает снимать со столов стулья.)
Входит кассирша и идет к своей пассе, напевая сентиментальную песенку довоенных лет. По перрону проходит пассажир, с минуту колеблется, потом робко входит в зал. Он нагружен чемоданами, музыкальными инструментами. Это отец Орфея.
Отец. Ты здесь, сынок? Знаешь, я не сел в тот поезд на Палавас. Он был полон. Переполнен, мой дорогой. А эти скоты требовали, чтобы я доплатил за второй класс. Я сошел. Я буду жаловаться Компании. Пассажир имеет право на сидячее место в любом классе. Они должны были бесплатно посадить меня в другой класс. Ты пьешь кофе?
Читать дальше