Уильям Фолкнер - Святилище

— И чем скорее он проиграет, тем лучше, не правда ли? — сказала Нарцисса. — Пусть этого человека повесят, и все будет кончено.

Рука Грэхема замерла. Он не поднимал взгляда. Нарцисса сказала спокойным, холодным тоном:

— У меня есть причины желать, чтобы Хорес развязался с этим делом. Чем скорее, тем лучше. Три дня назад Сноупс, тот, что в законодательном собрании штата, звонил мне домой, хотел его разыскать. На другой день Хорес поехал в Мемфис. Зачем — не знаю. Вам придется выяснить это самому. Я хочу, чтобы он развязался с этим делом как можно скорее.

Нарцисса встала и направилась к двери. Грэхем поднялся и, хромая, шагнул вперед, чтобы распахнуть перед ней дверь; она снова бросила на него холодный, спокойный, непроницаемый взгляд, словно перед ней корова или собака и она ждет, пока животное не уберется с пути. Потом вышла. Грэхем прикрыл дверь и неуклюже шагнул, прищелкнув пальцами, но тут дверь отворилась снова; он торопливо схватился за галстук и взглянул на стоящую в дверном проеме Нарциссу.

— Как вы считаете, когда все это кончится? — спросила она.

— Знаете, я… Судебная сессия открывается двадцатого, — сказал он. Это дело будет рассматриваться первым. Скажем… через два дня. Самое большее через три, с вашей любезной помощью. И мне нет нужды заверять вас, что все останется между нами…

Грэхем шагнул к ней, но ее пустой, непроницаемый взгляд остановил его, словно стена.

— Двадцать четвертого, — сказал он. Тут Нарцисса снова взглянула на него.

— Благодарю вас, — сказала она и закрыла дверь.

В тот же вечер Нарцисса написала Белл, что Хорес будет дома двадцать четвертого. Позвонила Хоресу и спросила ее адрес.

— Зачем он тебе? — поинтересовался Хорес.

— Хочу написать ей письмо, — ответила она, в ее спокойном голосе не звучало ни малейшей угрозы. Черт возьми, думал Хорес, сжимая в руке умолкшую трубку, как же вести бой с людьми, которые даже не выдумывают отговорок? Но вскоре он забыл о звонке Нарциссы. До начала процесса он больше ее не видел.

За два дня до начала Сноупс вышел из зубоврачебного кабинета и, отплевываясь, встал у обочины. Достал сигару с золотым ободком, развернул и осторожно сунул в зубы. Под глазом у него темнел синяк, на переносице красовался грязный пластырь.

— Попал в Джексоне под машину, — рассказывал он в парикмахерской. — Но, кажется, я заставлю этого гада раскошелиться, — сказал он, показывая пачку желтых бланков. Спрятал их в бумажник и сунул его в карман. — Я американец. И не хвастаюсь этим, потому что родился американцем. Я всю жизнь был добрым баптистом. Конечно, я не священник и не старая дева; иногда позволял себе поразвлечься с друзьями, но считаю себя не хуже тех, кто старается для виду громко петь в церкви. Однако самая низкая, подлая тварь на этом свете вовсе не черномазый. Это еврей. Нам нужны против них законы. Самые радикальные. Если проклятый подлый еврей может въехать в свободную страну, как наша, только потому, что выучился на юриста, этому пора положить конец. Еврей самая низкая из всех тварей. А самая низкая тварь из евреев — еврейский юрист. И самая подлая тварь из еврейских юристов — это еврей-юрист, живущий в Мемфисе. Раз еврей-юрист может обирать американца, белого человека, и дать ему всего десять долларов за то, что два южных джентльмена: судья, живущий в столице штата Миссисипи, и юрист, который будет со временем большим человеком, как его отец, притом даже судьей, — раз они платят за то же самое в десять раз больше, чем подлый еврей, нам нужен закон. Я всю жизнь был щедрым; все мое принадлежало и моим друзьям. Но если проклятый, подлый, вонючий еврей отказывается платить американцу десятую часть того, что другой американец и к тому же судья…

— Тогда зачем вы продавали это ему? — спросил парикмахер.

— Что? — сказал Сноупс.

Парикмахер глядел на него.

— Что вы хотели продать той машине, когда она сшибла вас? — спросил парикмахер.

— Вот вам сигара, — сказал Сноупс.

Процесс был назначен на двадцатое июня. Через неделю после своей поездки в Мемфис Хорес позвонил мисс Ребе.

— Я только хотел узнать, там ли она. Чтобы можно было вызвать ее, если потребуется.

— Она здесь, — сказала мисс Реба. — Но вызывать ее… Мне это не по душе. Не хочу, чтобы здесь появлялись фараоны, разве что по моей надобности.

— Придет просто-напросто судебный исполнитель, — сказал Хорес. Передаст ей бумагу из рук в руки.

— Ну так пусть это сделает почтальон, — сказала мисс Реба. — Все равно он приходит сюда. И форму носит. С виду ничем не хуже любого фараона. Пусть и доставит бумагу.