Бернар Клавель - Пора волков

Матье внимательно посмотрел на брата и сестру и, указав на полотнище парусины, вздымаемое ветром, сказал:

– Можно, конечно, попробовать, да боюсь, снег нас быстро остановит.

– О да! – взмолилась Мари. – Попробуйте, умоляю вас. Я пойду пешком, чтоб облегчить фургон. Буду его толкать.

Матье улыбнулся.

– Не такая уж вы тяжелая, – сказал он, – оставайтесь лучше тут. Я ведь, знаете ли, возчик. Человек привычный. Только бы дорога позволила, уж я-то вас выведу. – Он взглянул на Пьера. – Тебе придется идти со мной и светить.

Они взяли фонарь и вышли, а женщина затянула за ними полотнище парусины, прикрепив его к колышкам. Пурга не унималась, в неверном свете фонаря густеющие хлопья снега почти сплошною массой летели вдоль дороги.

– Так или иначе, – лошадям твоим плохо от этого не будет, – сказал Матье. – Они небось совсем продрогли. И вот что: надо расчистить лопатой хороший кусок дороги, чтоб они пошли резвее.

– Думаешь? Но фургоны не такие уж тяжелые.

– Ясно, но ежели ты сейчас станешь погонять лошадей, они могут и заартачиться. Ты ведь из долины, у тебя нет привычки к такому снегу, и у скотины твоей тоже нет. Послушайся меня, я знаю, что такое снег, и знаю, что бывает от него с лошадьми.

Почувствовав в руках вожжи, Матье словно ожил. Он тут же принял на себя роль старшего и стал командовать. Парень светил, а Матье скоро раскидывал снег лопатой – от работы кровь быстрее побежала по жилам. Он разогрелся, и тепло растеклось по всему телу.

– Давай я тебя сменю, – предложил парень.

– Нет, нет… Мне так хорошо… Ты ведь меня сразу застукал – я только успел в сено зарыться… А перед тем спал прямо на земле… Так что теперь я хоть согреюсь.

Он еще не оправился от волнения, к тому же им двигала неосознанная потребность искупить свою вину, сделать что-то полезное. Он понимал, что чем быстрее они тронутся, тем больше у них шансов выбраться отсюда. Сейчас снег едва доходил им до колен, но слой его рос с каждым мгновеньем, а хлопья становились все крупнее.

– Покуда мы в лесу, – сказал Матье, – с пути мы не собьемся, знаешь, сдается мне, что впотьмах пробираться не стоит. Тут ямы глубокие, под снегом их не видать, как раз и перевернуться можно.

Покидав снег, Матье остановился.

– Надо бы, может, и дальше расчистить, но, думаю, на дорогу я их теперь выведу. А ты пойдешь вперед и будешь светить.

Пьер говорил «да» на все, что предлагал или приказывал Матье. Парень словно свалил с плеч тяжкую ношу ответственности. И пока они запрягали цугом троих лошадей, он сказал Матье:

– Не знаю, чего ради ты за нами пошел. Ежели бы я тебя днем увидал, я б точно подумал, что ты – сам дьявол, а теперь я скорей бы сказал, что ты – господь бог.

– Помолчал бы, – сказал возница. – Не говори о таких вещах, нечего зло кликать, оно и так завсегда тут как тут… Дай-ка мне кнут. И, главным делом, свети получше, чтоб не пришлось останавливаться.

Он щелкнул кнутом и с какой-то неуемной радостью в голосе крикнул:

– Пошли! Но-о!.. Н-но-о, красавицы!

Три лошади легко сдвинули оба фургона, и они покатились по просеке, которую уже начинало снова заметать. Так же, без заминки, вошли лошади в полосу более глубокого снега. Он приглушил стук копыт, но и заставил животных сбавить шаг, как только в него погрузились колеса фургонов.

– Пошли! Нн-о, красавицы!

Матье кричал, щелкая кнутом по воздуху.

Пьер шел впереди, высоко поднимая ноги и держа фонарь в вытянутой руке, чтобы освещать обе стороны дороги. Он шагал по самой середине, как велел ему Матье, которому оставалось лишь следить, чтобы лошади шли по следу. Не отпуская уздечки, возница продолжал щелкать кнутом и ободряюще покрикивать. Звуки эти словно заставляли отступать лес.

Однако же лес был здесь, – он стоял по обе стороны дороги, но был различим, лишь когда сноп света вырывал из темноты нижние, трепавшиеся на ветру ветви. Правда, куда больше ветер качал верхушки деревьев. Казалось, все небо безостановочно неслось им наперерез, все опрокидывая, швыряя пригоршни снега.

Они шагали, согнувшись, втянув голову в плечи, повернувшись всем телом направо, чтобы хоть немного укрыться от порывов ветра. Приглушенно стучали колеса, цокот копыт был едва слышен. А когда замолкал кнут, когда Матье уставал кричать, лишь скрипели бока повозок да хлопала парусина. И тогда чудилось, будто в вышине тоже несутся повозки, груженные сухим лесом, они подскакивают на каменистой дороге, а иногда странно, со свистом скользят. Безбрежная ночь открыла перед ними свои таинственные, ведомые только бурям пути.