Стивен Спендер - Храм

Совершив жестокий акт очищения, арийцы ввергнут в темные долины и подземные туннели всех нечистых, которые оскверняли немецкую кровь с тех пор, как союзники и изменники нанесли нации предательский удар в спину: евреев и большевиков, декадентов, экспрессионистов, гомосексуалистов — все ненордическое будет уничтожено.

Пол не слушал больше речи Хануссена. Он видел, что этот нелепый, маленький, душевнобольной здоровяк — не что иное, как синеглазая, златовласая сила, дьявольское пламя чистого отмщения, бич для всего мира, который не принадлежит к царству его лицемерного негодования.

— Мистер Хануссен, — сказал он наконец, поднявшись с кресла, — когда мы знакомились, я забыл сообщить вам, что согласно всем вашим определениям, я — еврей.

Однако, хотя ретроспективно сей поступок казался смелым — по крайней мере, о нем можно было с гордостью поведать Уильяму и Саймону, — в тот момент он сознавал, что в жесте этом не больше смысла, нежели в плевке против ветра. Будучи англичанином, он при этом абсолютно ничего не терял, в чем и отдавал себе полный отчет, когда, выйдя из Ханусссновой

«берлоги» в демонстрационный зал, подошел к Иоахиму. Генрих, стоявший у выхода на улицу, сердечно пожал ему руку и с иронической учтивостью в голосе сказал:

— До свидания, надеюсь, скоро увидимся.

Иоахима Генрих, казалось, не замечал.

На улице Иоахим с Полом долго шли молча. Наконец Иоахим спросил:

— Ну, что скажешь?

— Мерзко, чудовищно, глупо, страшно.

— Ну что ж, таково будущее Германии и таковы люди, с которыми Генриху пришлось связаться, чтобы оказаться на стороне победителей. Наверно, отец прав, я должен стать просто торговцем кофе.

Потом он добавил:

— В нынешней Германии я, как немец, поступил бы не очень мудро, если бы сказал Эриху Хануссену, что, согласно его определению, я, вероятно, еврей. Тебе бояться нечего — ты англичанин, но моя бабушка…

— Смахивает на монашескую келью, — сказал Эрнст, стоя посреди комнаты Пола. На нем был черный костюм в тонкую полоску, через одну руку он перекинул светло-серый плащ, а в другой держал фетровую шляпу. С виду он располнел, но при этом каким-то образом казался более сухопарым. Сдержанно оглядывая комнату Пола, он улыбался с едва уловимым снисходительным удовольствием. В то утро позвонила его секретарша, объявившая, что в семь часов герр доктор заедет за Полом в пансион «Альстер» и отвезет его к себе домой обедать. У Эрнста уже имелся собственный автомобиль.

— Тебе и вправду здесь нравится? — продолжал Эрнст, глядя на покрытый потеками от дождя потолок. — А то перебирайся, если хочешь, ко мне, я ведь теперь один. Если пожелаешь, будешь целыми днями работать у меня, в более просторной комнате, никто тебя там не потревожит.

— С твоей стороны это очень любезно, Эрнст, но мне лучше работается, когда я один.

— Так вот, значит, где ты пишешь свои стихи, — сказал Эрнст, глядя на стол соснового дерева, где на видном месте лежал Полов Дневник (Пол забыл его спрятать). — Но вряд ли у тебя здесь бывают друзья. Уверяю тебя, что если ты… теперь, когда… — Он пришел в замешательство и не договорил.

— Здесь бывает только один из друзей, — сказал Пол, доставая фотографии Лотара — сделанные под большим влиянием Иоахима Ленца.

Эрнст надел очки и принялся внимательно разглядывать снимки.

— Кажется, это… э-э… лицо мне знакомо, — сказал он, как бы вспомнив о своей привычке застенчиво делать двусмысленные намеки. — Это же Лотар, да? Паренек, с которым мы бог знает когда — года три тому назад, да? — познакомились в «Трех звездах»? Я его с тех пор ни разу не видел.

— Да, Лотар.

— Значит, он бывает у тебя в гостях? Я вижу, эта комната имеет свои преимущества!

— Я привел Лотара сюда, чтобы сделать эти фотографии.

— Вот как! Ты что, берешь уроки фотографии у Иоахима? Когда мы познакомились в тот вечер с Лотаром, он произвел на меня впечатление очень славного мальчика, но в Кембридже мы звали таких, как он, скудоумными. И часто ты видишься с Лотаром?

— Мог бы и часто. Сам видишь, судя по фотографиям, он прекрасно вписывается в эту комнату. К тому же он очень славный, как ты сказал. Но глупый. Как бы там ни было, вчера он пришел и сказал, что его уволили из увеселительного пассажа и он уезжает в Штутгарт, к родственникам, которые обещали подыскать ему другую работу.

— А денег на дорогу он не просил?

— В общем-то не просил, но я ему дал.

— Как странно! Вчера вечером я видел его в «Трех звездах». Он и у меня попросил денег на билет в Штутгарт. И я тоже дал.