Стивен Спендер - Храм

Иоахим закурил. Уже вечерело, и ресторан постепенно пустел.

— Эриха Хануссена прозвали «Эрихом Шведом». Не знаю, швед он или нет, но фамилия Хануссен ОЧЕНЬ похожа на нордическую, да она и есть скандинавская. Эрих родом из Любека, у него белокурые волосы, голубые глаза, очень светлые, и рыжие веснушки.

С сигаретой в руке Иоахим выглядел так, точно он с огромным презрением пускает Хануссену в лицо кольца дыма.

Он продолжал:

— У Эриха есть дом на Балтике, неподалеку от Альтамюнде, где вы с Эрнстом когда-то очень неплохо провели выходные, помнишь?

— У меня это одно из самых ярких воспоминаний в жизни! Я помню каждую секунду! Каждая секунда казалась столетием.

— Так вот, Генрих почти каждые выходные проводит с Хануссеном и его семьей в Альтамюнде.

— Они стали любовниками?

— Нет-нет — отнюдь. У Эриха белокурая жена, два белокурых сына и две белокурые дочки, все на одно лицо — и все похожи на него. Любовью они с Генрихом не занимаются. Никогда. — Он умолк, как бы оценивая это свое утверждение, а потом уверенно повторил: — Никогда.

— Зачем же тогда Генрих туда ездит?

— Потому что знает, что Хануссен отстаивает все то, что я НЕНАВИЖУ. — В разговоре вновь наступила пауза.

Пол попросил у Иоахима сигарету.

— Ты действительно думаешь, что Генрих тебя ненавидит?

Иоахим вновь заговорил в свойственной ему манере — избегая ответов на прямые вопросы.

— Когда Генрих начал проводить выходные с Хануссеном, его отношение ко мне изменилось. Конечно, это произошло не сразу. Постепенно он стал держаться высокомерно, у него появились надменные, покровительственные манеры. Поначалу мне было смешно слушать, как он говорит, что все вещи, приобретенные мной для дома в «Баухаусе», буржуазны и что все великие художники, которые там преподают — Гропиус, Мохоли Наги, Пауль Клее — меня поражало то, что он знает и правильно произносит их имена… не такой уж он, в общем-то, и дурак… что они евреи и представители декадентской культуры. Слушать, как он несет всю эту околесицу о декадансе и буржуазии, было поначалу довольно ЗАБАВНО. Но потом я начал понимать, кто ему все это внушает. Это произошло, когда он заговорил о том, что я не способен понять новое поколение патриотически настроенных, чистокровных немцев, потому что я декадент, эстет-индивидуалист, для которого искусство, красота и личное самовыражение важнее, чем немецкая нация. Потом он заговорил о нордической расе и о том, насколько все остальные нации ниже германской. Создавалось впечатление, будто это уже не тот человек, которого я знаю, а некая анонимная единица, частица Молодежи, сплошь облаченной в униформу, повсюду расхаживающей с важным видом и лишенной убеждений, за исключением тех, что внушили ей ее вожди. Тогда-то я и обнаружил, что во время этих выходных у Эриха Хануссена он состоит в группе Хануссеновых сторонников, которые проводят в лесу военные учения — упражняются в стрельбе, учатся убивать своих политических противников — коммунистов, социалистов, либералов, — и таких людей, как мы с тобой.

— И все-таки из твоих слов отнюдь не следует, что он тебя ненавидит. То, что Хануссен тебя ненавидит — возможно. А Генрих подпал под влияние Хануссена. Но, возможно, из этого следует только то, что он на тебя очень обижен. А обижен он наверняка потому, что любит тебя.

Вид у Иоахима был усталый. С интересом, показавшимся уже слабеющим, он спросил:

— Как такое может быть?

— Возможно, он обижен на тебя за то, что ты любишь его таким, каким его себе представляешь — то есть безнравственным. Возможно, по его мнению, такого рода любовь свидетельствует о том, что ты смотришь на него свысока.

— В таком случае, он обижается на меня за то, что я люблю его таким, каков он на самом деле — по крайней мере, каким он был раньше. А теперь, со своим Хануссеном, он превратился в ничто, в пустое место. Ты же не хочешь сказать, что он не обманщик, правда?

— Вполне возможно, что он такой, как ты говоришь. Я хочу сказать только одно: если он чувствует, что ты любишь его именно за это, он может также почувствовать, что ты втискиваешь его в рамки своего о нем представления. Возможно, есть у него какая-то черта характера, благодаря которой он хочет стать другим, и ему бы хотелось, чтобы ты полюбил в нем эту черту.

С довольно тяжеловесной иронией, в которой Пол уловил нотки уныния, Иоахим сказал:

— Выходит, его обида на меня выражается в том, что он становится еще хуже, чем я думал? Переставая быть человеком, которого я люблю, он уничтожает в себе все человеческое, делается никем, ничем. Просто нулем в политической программе насилия.