Герберт Бейтс - Пикник - сборник

Мистер Пикеринг посмотрел и увидел на сверкающей поверхности моря, в четырехстах ярдах от берега, темную лодку, длинную и узкую, как пирога. В ней высоко громоздились какие-то предметы, напоминающие клетки для кур.

— Ребята ловят лангустов, — сказал он. — Поплыли ставить ловушки. Кстати, надо попробовать самому на них поохотиться.

— Теперь все красное, — сказала миссис Пикеринг. — Гляди! Все красное, как огонь.

— Думаешь, они действительно ловят лангустов? — произнес мистер Пикеринг. — Может быть, и нет. Знаешь, я совсем не уверен. — Он вдруг встал со скамьи, спустился по ступенькам, вырубленным в черной скале, и остановился у кромки моря.

У низкого острова лодка встала. Вглядываясь в суденышко, окруженное красно-зелеными закатными водами, мистер Пикеринг видел, как ловушки-клетки одна за другой плюхались в море. В лодке орудовали два темнокожих паренька в рваных серых рубахах и широкополых фетровых шляпах. Было видно, как ловушки, одна за другой падая в воду, взбивали на нежной глади фонтанчики белых брызг. Потом вдруг и сам островок будто вытолкнуло из разлитого вокруг жидкого пламени, и он выступил так четко, что мистер Пикеринг схватился за голову. Его осенила блестящая мысль.

— Ага, вот оно что, — сказал он. — Ставлю миллион против доллара, что Мэкстед там их и спрятал. Торгсен говорит, они на дне — и я что хочешь готов прозакладывать, что попали они туда вот так.

Голос его странным двойным эхом отразился от воды и скал, и он спохватился, что говорит сам с собой. Он побежал по ступеням вверх. У самого обрыва в восторге замерла миссис Пикеринг, опершись на низкую бетонную ограду. Она вскрикнула от неожиданности, когда мистер Пикеринг, подбежав на резиновых подошвах, вдруг схватил ее за локоть.

— Ой! Ты меня напугал, честное слово. Солнце как раз садится — погляди, заметно даже, как оно движется. Гляди — опускается, опускается!

— Я все вычислил, — сказал мистер Пикеринг. — Очень просто. До очевидности. Мэкстед любил всяких редких рыб. Он постоянно плавал около рифов — Торгсен говорит, целые дни тут проводил. Итак, что он делает? Он прячет свои денежки здесь — здесь до черта всяких рифов и отмелей, прячь что угодно, никто никогда не узнает. Ну, не никто, конечно, кое-кто знает. Торгсен вот знает.

— Так быстро темнеет, — сказала она. — Погляди, только верхушечка солнца осталась. Похоже на ноготок — красный лакированный ноготок. Правда, похоже?

— Угу, — отозвался он. — Красиво. Видишь — ловцы лангустов гребут назад. Забавно, что они всегда возвращаются в одно и то же время.

Алая верхушка солнца с захватывающей дух быстротой скользнула за горизонт, а по раскаленному морю еще перебегали ярко-оранжевые блики, и к ним постепенно добавлялись мазки нежной зелени. Вдруг воцарилась такая мертвая тишина, что стал слышен плеск единственного кормового весла на уплывавшей лодке.

— Скоро светляки полетят, — сказала миссис Пикеринг. — Мне они так нравятся.

До этой поездки на юг миссис Пикеринг никогда не видела летучих светляков, и в первый раз их газово-зеленый танец в жаркой субтропической тьме поразил ее почти так же, как поразила ее мужа первая встреча с крабом на песчаном берегу.

— Да, кстати. Ты знаешь, я кое-что о них выяснила, — сказала она. — Я прочитала в журнале, пока ты был сегодня на острове, что этот их свет служит сигналом.

— Каким сигналом? — спросил мистер Пикеринг. — Об опасности?

— Нет. Это как азбука Морзе — или, скорее, как морской семафор. Каждый светит со своим кодом — скажем, один-два-один или два-один-один или что-нибудь другое — и это сигнал от самки к самцу.

— О чем?

— О любви. Ну, о продолжении рода. Самец имеет свою длину волны или как там это называется — один-два-один, и он ищет самку, подающую сигналы на той же длине волны.

— И тогда они спариваются?

— По-моему, это восхитительно, — сказала она.

Мистер Пикеринг на этот раз промолчал, а его жена сидела как завороженная, не спуская глаз с моря. Все цвета смягчались и сходили на нет, растворяясь в одном — вернее, так казалось, если не вглядываться, как она, сквозь приспущенные веки; а она видела, что это не один цвет, а переливы пятидесяти или даже ста оттенков, каждая волна — отдельный нежнейший мазок кисти.

— Забавно, — сказал мистер Пикеринг. — Как только упоминаешь об этом убийстве, все начинают говорить о цене на бананы или еще о какой-нибудь хреновине. Никто не хочет говорить.

— Их можно понять, — сказала она. — Прошло десять лет, почему надо это ворошить? Все прошло и забыто. И слава богу.