Петко Тодоров - Идиллии

Три года томиться и чахнуть — будь то дерево, оно бы засохло, будь то камень, на куски бы раскололся, а девичье сердце — горит в тяжком недуге, горит и не сгорает.

Вот солнце склонилось к закату, посмотрела она в окошко, и сжалось ее сердце. От полуденной дремы село пробудилось, по садам и дворам задвигались медленно тени, отдохнула земля, и вздох ее поднялся по высоким стройным тополям у ограды, прошумел по ветвям до самых верхушек и замер. А что поможет ее несчастной душе улететь, когда оставит она этот прекрасный мир?

…Завтра закроет она глаза, уберут ее цветами, положат на носилки и понесут…

Будьте трижды прокляты души трех ее братьев, если они позволят зарыть ее на кладбище, где старые кресты и надгробья злословят от зари до ночи, где седые старухи и несчастные вдовы приходят только болтать да охать. Что делать ей, Злате, средь жалоб и сплетен! Там, на горе высокой, пусть ее схоронят, на зеленой поляне гроб пусть поставят! Солнце спозаранку поляну освещает, вечером ветер прохладой овевает, и все лето дивные цветы там расцветают. Пусть три ее брата в высокой могиле прорубят три оконца: в первое оконце пусть солнце светит, чтоб она, красавица, всегда красой сияла; в другое оконце пусть ветер веет, чтоб тлен и плесень ее не коснулись; а третье оконце на село пусть смотрит, чтоб было ей слышно, как ее подружки, названые сестры, заиграют песни. Как заслышит песню про Страхила-воеводу, и она свой голос взовьет над дубравой, и сольется песня ее и подружек. Слушай, деверь — молодой ясень, слушай, свекровь — земля сырая, какой песне Золотая Злата молодость и жизнь свою отдала!

Смех, крик, возня… Дети гоняют ягнят по комнате, дым коромыслом. Бабушка взяла двух ранних ягняток в тепло, заперла вместе с ними и детей в натопленной комнате, а сама ушла. Очаг заметен, по углам висят уже ненужные кожухи, никому не сидится в четырех стенах, только ягнята и ребятишки закрыты в доме. Со вчерашнего дня солнце ломится в залепленное бумагой окно, и вот — дети не заметили когда — лучи пробились сквозь дырку в бумаге. Детские пальчики сделали эту дырку, приоткрыли ресницы солнечному глазу, и яркая полоса прорезала комнату, завертела поднятую ребятней пыль. И подмигивает этот глаз через продырявленную бумагу, в золотой полосе крутятся пылинки, а детям еще больше хочется на волю. Один носится из угла в угол, другой, того и гляди, стукнется головой — весь дом ходит ходуном!

Но вот на улице кто-то прошаркал. Сразу же все замерли, кто где был, ягнята посреди комнаты, и все уставились на дверь.

Это бабушка!.. Они опрометью кидаются к двери. Толкаются, протискиваются вперед, вот-вот собьют бабушку с ног! Пока она повернулась дверь закрыть, ягнята и детишки вылетели на улицу.

— Ишь ты! — как с цепи сорвались! — кричит она им вслед, но кто будет слушать! Как стайка воробьев, рассыпались по двору, прыснули во все стороны. Один лягнул упругий ствол черешни и помчался дальше, двое меньших загнали на навозную кучу ягнят и прилаживаются ехать на них верхом, а четвертый, смотри-ка, захотел взлететь над землей, забрался на плетень и кричит изо всей силы!.. На дворе еще черно и мертво: нет ни цветка, ни птички, чтобы ответить на их радость. На соседних сараях и домах темнеет ржаная солома. Там, вдали, разодрал свою снежную рубаху Балкан, и уже слышно, как падают со стрех капли — прозрачными, крупными слезами оплакивает зима свои последние дни.

Дети обежали все вокруг и собрались посреди двора, перед лужей, в которую смотрится высокое ясное небо.

— Айда в огород! — крикнул старший и повел их в угол двора к калитке.

Огородные гряды стынут в промозглой зимней влаге, местами еще держится грязный ноздреватый снег, и дети не решаются лезть в раскисшую землю. Потом не вытащишь башмаков! Повертелись перед калиткой, потоптались, осматриваясь, и вдруг кто-то крикнул: «Подснежник! Вот он, расцвел!»

Все повернули головы. На хрупком стебельке склонил белую головку подснежник. Дети окружили его, смотрят, и никто не смеет дотронуться.