Петко Тодоров - Идиллии

Дед Матей поднимается по широкой белокаменной лестнице; его тяжелые шаги гулко раздаются в пустом здании присутствия. Среди рассыльных он самый старый, у него нет родных, и спит он здесь один в клетушке под лестницей. По праздникам другие рассыльные уходят, а он остается стеречь здание и проветривать канцелярии.

Так свыкся с порядком дед Матей, что, как только встанет утром, ноги сами несут его из комнаты в комнату открывать окна. Комнаты почти все темные и тесные, в них душно и воняет табаком и потом. Только две нижние, где расположились начальники, широкие, с высокими потолками, и от мыла на умывальниках там веет легким приятным запахом. Эти комнаты он проветривает последними — так ему велел еще старый начальник: выждать немного, пока рассеется туман и засветит солнце. Как бы ни клонило ко сну старого рассыльного, он словно бы встрепенется, подойдя к их дверям. Осторожно нажмет на ручку, приоткроет дверь, бочком войдет внутрь, и, хотя в праздник не чувствуется в кабинете присутствие начальника, дед, как только ступит на ковер и посмотрит на широкий письменный стол, на диван, по привычке одернет сзади синюю куртку и уж потом подойдет к окну.

И до обеда, пересечет ли улицу, чтоб посудачить с пекарем, или найдет себе какую работу в здании — он по нескольку раз бросает и разговоры и начатое дело и возвращается к кабинетам начальников — просто так, в дверь заглянуть.

После обеда дед Матей снова идет по канцеляриям закрывать окна. Доходит до комнат начальников, заглянет в одну, в другую, — не пришло для них время, пускай проветриваются еще часок-другой… И медленными тяжелыми шагами он возвращается к белокаменной лестнице.

Три-четыре года тому назад он поднимался до самого третьего этажа, не держась за перила. Теперь, с тех пор, как он болел в прошлом году, ноги у него ослабли: поставит одну на ступеньку и словно ждет, когда стук разнесется по зданию, тогда и другую подтянет к ней. Выше первого этажа лестница деревянная, она уже и круче — здесь рассыльный с трудом поднимается до половины, где перед следующим маршем есть маленькая площадка с окном. Там, на подоконнике, расставлены в ряд горшки с цветами, — это садик деда Матея. Два со здравцем, два с геранью, один с гвоздикой и несколько цветков настурции. Зимой он держит их в тепле за стеклом, а на лето выставляет за окно и огораживает маленьким заборчиком из дощечек. И каждый праздничный день старый рассыльный садится здесь на табуретку и радуется за свой садик. Он напоминает ему другой, перед их домом в Водене…

Много лет прошло с тех пор, как он оставил отцовский дом, а за эти годы столько потеряно и забыто: и только садик до сих пор он словно видит перед глазами. Как раз напротив навеса, на низкой каменной стене, со всех сторон обросшей дикой геранью. Дощатый забор на каменной стене обрушился; там в несколько рядов цвели чайные розы. Внизу из-под дикой герани журчал чучур [24] Чучур — источник, отведенный в деревянный желоб или трубу (болг.) . , который развлекал своей воркотней весь двор. Мать в шутку прозвала этот чучур старым свекром.

— Как забормочет, как заворчит… — скажет, бывало, она. — Притихнет, угомонится и вдруг заругается, заплюется, побегут струйки вперегонки… Если тебе нечего делать, садись рядышком, попробуй его понять…

В том приземистом домишке отец с матерью провели день за днем всю жизнь и никогда не испытывали одиночества, даже бормотание чучура им иногда надоедало. Они не знали, каково человеку сидеть взаперти вот в таком пустом здании, как это. На́ тебе, глухо вокруг и в комнатах, и на лестницах, только слышно, как в трубах парового отопления падают капли. Дзинь-кап, кап-дзинь, словно и они, сиротливые, вслушиваются в тишину… Не только о чучуре здесь затоскуешь, не только садику на окошке будешь радоваться, а…

Дед Матей поднимает глаза и смотрит из окна. Высокое светлое небо простерлось над Витошей и опустилось за дальние Лозенские горы. Кроткое апрельское солнце блестит на крышах и стеклах домов, спускающихся вниз по улице. Это одна из тихих софийских улиц; здесь живут все больше богачи и торговцы. Сейчас господа на прогулке, и у ворот тут и там появились служанки, все приодетые, принаряженные, редко какая без белого передника. Вот из-за угла вышли двое вестовых и остановились у первых же ворот рядом со служанками. Один в фуражке набекрень, с закрученными усиками, должно быть насмешник какой. Остановился, посмотрел вроде бы в сторону и такое, видать, отмочил, что и товарищ его не удержался — прыснул вместе со служанками… А те хотя и служанки, а научились у своих хозяек ломаться и вертеться, как положено. Одна, что повыше, ухватилась за ручку щеколды, прислонилась к воротам, покачивается и хихикает, глядя на вестового. Другие теребят платочки в карманах белых фартуков.