Петко Тодоров - Идиллии

Повеял вечерний ветерок, зашумели нивы — погонщик только что свернул на проселок, который вел по излучинам реки к селу, когда кто-то его окликнул.

— Здравствуй, Бойко.

Он повернул голову и увидел деда Добри, который шел к нему по узкой тропинке через высокую коноплю.

— Ты что это едешь пустой, сам по себе — где твой обоз? — спросил Койнин отец и пошел рядом.

— Не нашлось для меня подряда, — смущенно пробормотал Бойко. — А другие поразъехались — у нас уже косят.

— Ох, — подхватил дед Добри, — мы-то откосились, теперь как бы управиться с жатвой. Сын, мой помощник, не вернулся, а работы по горло, только поспевай… Ты нынче не при деле — не хочешь ли остаться подсобить?

— Ну…

— На десять деньков, — уточнил старик. — У нас теперь не упросишь никого, сули хоть золотые горы.

— Коли на десять деньков — останусь, — согласился погонщик и тут же подумал о своем: теперь хоть от зари до темной ноченьки… ее отец сам его позвал; теперь никто из здешних парней не посмеет его задирать…

И наутро, когда с восточных вершин едва начали спускаться стада облаков, Бойко и дед Добри с домочадцами уже стояли на меже своей нивы. Повсюду семьями собираются работники. Солнце медленно движется по ясному небу, словно нарочно мешкает, чтобы успели управиться до темноты труженики-жнецы. И вот уже согласно звенят серпы в проворных руках, на оголенное жнивье ложатся один за другим пучки колосьев, и вслед за жнецами шагают вязальщики и ловко вяжут тяжелые снопы.

Вместе со всеми жнут и Добревы. Их нива невелика; хватает одного помощника. Старая Добревица, ее сноха и Койна умело орудуют серпами, за ними собирают пучки колосьев дед Добри и Бойко, а в стороне сладко спит внучка в марлевой люльке, подвешенной на сливу у межи. Бог дал сам-три, сам-четыре уродилось зерно, брошенное весной в рыхлые борозды. Только Бойко движется как-то нехотя.

— Не получается у меня, — мотнул головой загорец.

— Постой, кто тебе сказал, что не получается! — засмеялся дед Добри. — Это тебе не буйволов подстегнуть да гнать, куда хочешь, — ты только посмотри!..

Бойко повернулся, посмотрел: по жнивью разбросаны снопы, словно нарубленные чурбаны, — и опять нагнулся собирать пучки колосьев. Где-то вдалеке запела голосистая жница, другие подхватили, и протяжная песня понеслась над равниной.

Но скоро песня стихла, словно ее придавил тяжелый зной, сгустившийся над нивами и лугами. Солнце остановилось посреди неба, оглушительно трещат кузнечики, и только жнецы молча наступают, оставляя за собой сжатые полосы.

Бойко словно ошалел, словно его связали: то с одной стороны дернет его пучок, то с другой — и он беспомощно мотается между ними, чтобы успевать подбирать.

…И так, будто муравей, ползать по земле? — повернул он голову и посмотрел на деда Добри. Хозяин и его семья выбивались из сил, чтобы убрать хлеб. Взмокшие рубашки прилипли к спинам, поясницы разламываются: капли пота стекают с морщинистого загорелого лба деда Добри — никто вроде бы и знать не хочет ни жары, ни усталости.

Расплакался ребенок в люльке; мать едва оторвалась от работы, чтобы дать ему грудь.

Бойко опустил голову и опять подумал: да и как им не ползать, ровно муравьям, коли они работают не поднимая головы, а что останется от красоты и силы — дети высосут у них из груди… И мать и отец разрываются на части — тут один ревет, там другой захворал, — рвешься во все стороны, а оставь детей — вся душа за них изболится… — Погонщик тряхнул головой. — Не по нему это — гнуться под низкой крышей: утром выходить из дома, вечером возвращаться с женой; пахать, жать и детей плодить…

Молодайка сунула ребенка в люльку и опять схватила серп, чтобы поскорей догнать остальных. Повсюду шла работа, без отдыха, без передышки.

Страдная пора. Так трудились на жатве Добревы каждый день, пока не сжали все полосы, не свезли с поля все снопы и не вернулись на молотьбу в село. Не выдержал до конца с ними Бойко. Уже на второй день у него заболела душа, не по нутру была ему эта работа, опротивела, и рано утром на третий день, никому не сказавшись, он вывел буйволов и уехал. Старая Добревица со снохой переглянулись: то ли не угодили ему чем, то ли кто из них обидел его словом, что уехал он от них и даже не попрощался. А дед Добри нахмурился, поворчал и махнул на него рукой — без людской помощи столько лет как-то справлялся, и теперь не даст осыпаться своему зерну…