Петко Тодоров - Идиллии

Тут и там среди спящих на поляне людей кто-то всхрапывал в предутреннем сне. Один вытянет занемевшую ногу или руку, другой приподымется, откроет глаза, но, убедившись, что еще не рассвело, опять уляжется. Обернулась немного погодя и его невестка и, увидев, что он сидит, привстала, опершись на локоть, и зашептала чуть слышно:

— Ты что сидишь, деверек… Все село привел сюда спать, а сам не смыкаешь глаз…

— А Неда?.. — прервал он ее, всем телом подавшись к ней. — Почему она не пришла…

— Как ей было прийти, деверек, — свекровь-то ее не пускает одну и к матери! Тебя прогнала, да и сама счастья не нашла. Муж ее все в отлучке на заработках — попробуй угоди свекрови!..

Пастух молчал. Невестка посмотрела на него долгим взглядом, отвернулась и опять задремала.

— Свекровь не пустила, значит, свекрови покорилась, — молвил про себя пастух и поник кудрявой головой. Ему нечего было ей сказать, он хотел только увидеть ее, посмотреть на нее хоть разок, может ли она, как прежде, бросить взгляд, от которого терял когда-то голову и силы пастух. Или домашние хлопоты и заботы уже погасили ясные очи, стали они как увядший цветок, и морщинки пролегли под ними…

— Не пустила свекровь! А что ему Неда! И зачем понадобилось заманивать сюда все село: он и так свыкся со своей долей. Одиноким был, одиноким и останется. Он не боится одиночества.

Высоко за облаками побледнело небо, и свежий утренний ветерок повеял над горами. Наверху мрак рассеялся возле деревьев, трепет пробежал по верхушкам леса, ветки дрогнули, прошелестели и тут же опять поникли, словно хотели еще подремать. Но время сна уже прошло. Все небо посветлело, утренний ветер подул сильней, деревья стряхнули с себя туманные покровы, и водопад пробудился в ущелье. Над примятой травой, где ночевал пастух, поднялись и застыли недвижно два мака — два заплаканных, налитых кровью глаза; безмолвно смотрели они вниз на поляну. Вон там, под склоном, возле леса, поднялся старик, потянулся, зевнул, и сочный воздух, напоенный чебрецом и мятой, наполнил его расправившуюся грудь. Рядом с ним встал другой, и они вдвоем зашагали, обходя людей, лежавших на поляне, к водопаду. Повсюду просыпались люди; женщины сидя причесывались, дети, которых будили матери, чтобы умыть животворной водой, терли кулачками глаза. Скоро зашумела вся поляна; люди поднялись и задвигались, и притоптанные их ногами целебные травы, чебрец и дикая герань напоили поляну свежим и крепким запахом.

Но еще прежде чем пробудилась поляна, первый сельчанин, опустившийся на колени у скал под водопадом, заметил, что на той стороне мелькнул кто-то в развевающейся бурке. Пока он, зачерпнув воды, освежал лицо, пастух, опять увлекаемый своей бессчастной судьбой, исчез в утреннем сумраке леса. А с поляны к подножью водопада валом валил народ — мужчины, женщины, дети — одни рассыпались по берегу, другие перепрыгивали с камня на камень и опускались на колени, чтобы омыться. А с вершины, с черных скал, между которыми тут и там пробивались чахлые деревца, низвергался водопад. Солнце позолотило его широкие влажные плечи, натянуло струи, как шелковую основу, и по ней засновал уток, вплетая в упругие струи сверкающие золотые нити.

Дом бабки Цены стоит посреди села, как раз напротив лавки церковного старосты. Разве только бешеная собака продерется в лопухи и бузинник, заполонившие весь двор и садик. Над бурьяном чернеют сухие ветки груши, сквозь них видны остатки черепицы на ветхой кровле и торчит над ней труба. Все лето зияют проломы в стенах, дыры, словно в них прячутся упыри, а осенью, когда задуют ветры, повисшие на окнах ставни болтаются и стучат, и стук их отдается по всему одичалому подворью. Внутри, в горнице и сенях, беснуются вихри, бренчат на чердаке, и весь дом трясется от их возни. Но вот смеркается, и затихают сельские перекрестки и дворы. Тогда вихри — кто через дырявую стену, кто через окно — выскакивают из полуразвалившегося дома и носятся по селу. Тут, у плетня, заскулит, словно побитый, один, там, на чьей-то кровле, затреплет ржаную солому другой, все разом налетят на него со всех сторон, закружатся, завоют над селом и, снова собравшись вместе, стремглав ринутся вверх по взгорью.