Иво Чипико - Пауки

За обедом едва прикоснулся к пуре, закурил и весь день, не отводя глаз от огня, курил трубку за трубкой.

К вечеру Раде снова стал с нетерпением ждать кузнеца, а завидя его, даже вздрогнул, словно очнулся от забытья.

— Вот деньги, Раде! — сказал изрядно подвыпивший кузнец… И стал считать… — Вот тебе… Только не обижайся, мало тебе проку от них. Если уж газда решил пустить по миру… то сам господь бог…

— Кто сказал? — перебил его Раде, поднимаясь.

— В городе болтают…

— Поглядим! — вспыхнул Раде, глаза его сверкнули. — Не сдамся, покуда голова на плечах!.. Не сдамся ни за что на свете!

— Брось, Раде, сынок! Негоже слушать зряшные разговоры, — вмешалась старуха.

Но Раде пришел в такую ярость, что решил больше не ждать: завтра же пойдет к газде, и будь что будет!

За ужином мать просила его хоть чего-нибудь поесть — сварила несколько яиц. Материнские уговоры не помогли. Едва коснувшись еды, он отказался:

— Не могу, мама! Поперек горла кусок становится, точно свинец.

Раде раньше обычного завалился в постель, даже не сняв мокрой обуви. Лежа старался сосредоточить мысли на завтрашнем дне: все обдумать, рассудить, предусмотреть до конца, что ждет его завтра. И кажется Раде, что это придаст ему силы, укрепит… Но все напрасно: в голову лезет какой-то ненужный вздор. Раде с удивлением прислушивался к себе, и как ни хотелось ему сосредоточиться, дрема все же одолела его, и он уснул.

Во сне Раде очутился вдруг среди поля. Будто бредет он через ржавую лужу, увязая мало-помалу в грязи. Лужа все глубже, Раде с трудом передвигает ноги, но все же силится идти вперед, — и погружается все глубже. Он едва вытаскивает ноги, вода все выше, и все же силы не покидают его: край уже близко, вот-вот выберется… и вдруг снова проваливается в мутную, грязную воду… Ноги и руки запутались в осоке и еще какой-то полусгнившей, пахнущей болотом траве, вода подступает к самому горлу… Раде захлебывается… Напрягает все силы, чтобы выбраться на луг, на сушу. Еще усилие — и он будет на берегу. Раде протягивает руки, чтобы ухватиться за что-нибудь… он весь в поту, хочет крикнуть, но не может открыть рта… Вдруг он видит, как у самой воды появляется откуда-то газда Йово. Вытянув руки вверх, он держит в каждой по нескольку яиц… В смертельном страхе Раде напрягает последние силы, чтобы позвать его на помощь, но не может произнести ни слова… Он не сводит с газды глаз, протягивает к нему руки, чтобы тот его вытащил. Газда подходит ближе, такой грузный, хочет ему помочь, суетится, но рук не опускает, а в руках у него яйца… Газда озирается по сторонам, видно, ищет надежное место, куда бы их положить, и все-таки не выпускает из рук. Раде задыхается, вода уже подступила к горлу, порывается сказать газде — пусть бросит яйца, пусть поможет, а не то еще мгновение — и он утонет… Но тщетно…

Раде проснулся весь в поту, тяжело дыша… в полусне судорожно сжал руку спящей рядом Божицы.

— Ты не спишь, Раде? — вздрогнула она.

— Не сплю… э, не сплю… что?

И больше он уже не сомкнул глаз. Окончательно придя в себя после дурного сна, Раде снова ушел в свои мысли, которые мало-помалу становились все ясней, отчетливей.

«Снимет с меня голову!» — думал он, вздрагивая от душевной боли. Но боль унялась, и он решил: «Пойду-ка я на рассвете к газде, попрошу принять деньги в счет долга и отменить торги; не может быть, чтобы он не смягчился при виде такой уймы деньжищ… — Раде успокаивается от этой мысли и снова впадает в сомнение: — А как не согласится? Убью, — решает он. — Да, убью!» — повторяет он убежденно… и чувствует какое-то облегчение. «И справедливо, если его покарает чья-либо рука, — оправдывает он созревшее решение. — Сколько людей, здоровых и сильных, загубил он, пустил по миру, а за что? Будь хотя бы нужда в этих землях, хотя бы пользовался ими, а то попусту! Ни разу даже не побывал, не навестил эти свои нивы, луга и рощи… Да разве газда понимает, что такое земля? Так почему же она должна ему принадлежать?! Разве он унаследовал ее от дедов? Или орошал ее когда-нибудь своим потом? И нет у него ни детей, ни внуков… Кому он оставит несметные богатства, между кем и кем разделит свои земли?.. Или завещает все незаконнорожденному сыну?.. А кто знает, его ли это сын?»

И долго ему мерещилось, будто он глядит и видит, как этот мальчонка в детской кабанице носится по его полю… И пришли на ум собственные дети…

«Однако, — спохватился он, — о чем я сейчас думаю? Что будет, если я его убью?» И Раде заколебался, не зная, как ответить на собственный вопрос. «Если убью, земля не достанется ему… И что же? Я отдамся в руки судей, и они меня не осудят. Возможно ли, чтоб осудили, если убью-то я не ради себя, а чтобы сохранить вотчину для своих детей? Не махнуть ли через границу?» Но тут же передумал: «Нет, и это сейчас невозможно, с тех пор как там засел мудрый шваб… Эх, прошли блаженные времена, когда по ту сторону горы были турки!.. Убей виноватого, уходи в гайдуки и мсти!.. Где они, те времена? Сейчас тебя бьют, издеваются всячески; дерут с тебя шкуру и все по закону… даже пикнуть тебе не дадут… Разве не так?» Раде думал обо всем этом, и в душе его подымались гнев и желание мстить; и все же ему становилось легче. «Разве газда не обманывал покойного отца? Говорят же: кто сумел — двух съел… Хорошо! Но что делает закон, чтобы защитить тех, кто не умеет? Что делает, чтобы защитить сирот?» И мысли его снова перенеслись к собственным детям. «Закон видит и все-таки спокойно допускает, чтобы те люди расправлялись с нами, как им взбредет в голову!.. Именно так! А разве мы виноваты, что не умеем? И знанье, и закон у них в руках!.. Всё в руках газды. Гонит меня с моего порога с законом в руках… Да, у него и званье, и закон!.. А у меня?.. Нож!» — мелькнула все та же мысль. «Так нет же, клянусь, не быть тому, что он задумал, или, уж если нет ему удержу, пусть платит кровью! Разве мои земли — пашни, луга, перелески — не драгоценнее его увядшей жизни? Разве не проклянет меня земля, если я не отомщу за нее?.. Дед мой убил соседа всего за одну борозду… а я отдам ее… ее… ради которой дед не пожалел своей головы?..» — Не отдам ее без крови, ей-богу, не отдам! — произнес он вслух.