Иво Чипико - Пауки

«К чему эти приходо-расходные книги и кредит! К чему деньги! — подумал он, когда взгляд его упал на торговые книги и вертгеймовскую кассу. — Зачем бездетному человеку такая уймища денег? Зачем ему, дряхлеющему старику, все эти богатства? А сколько он погубил за эти годы здоровых, молодых, жаждущих жизни!» Раде вспомнил односельчан, лишившихся крова за эти годы: «Куда девались, господи, сыновья Войкана?.. Где он сам?..» И взгляд Раде, скользнув по паутине, протянувшейся от угла до трехцветного линялого знамени, остановился на повисших в ней обескровленных мухах. «У многих высосал кровь этот паук!»

«Зарезал он меня!» — прошептал про себя Раде, устремляя взгляд на жирную, дряблую шею патрона… и махнул рукой, словно от чего-то защищаясь.

— Итак, что думаешь? — подняв голову, прервал его мысли газда.

— Много требуешь! Просто страшно.

— Свое, брат.

— Пускай свое… но много!

— Много — немного… а вот так! — сказал газда, подымаясь.

— Откуда же мне сразу сколотить столько денег?

— Мне-то какое дело? Если нет денег, земля пойдет с торгов…

— Решил, значит, меня с вотчины согнать? Куда мне с семьей-то деваться?

— Нет, голубчик, она уже не твоя, коли дело передано в суд… — Газда засмеялся, отчетливо обнаруживая черные провалы между зубами. — У тебя, человече, — продолжал он, — ничего своего нет… И неизвестно еще, покроет ли твое добро весь долг… Однако слушай, я тебе дам добрый совет, — проговорил он чуть ласковей, — если можешь, сколоти денежек на дорогу и отправляйся в Америку…

— В Аме-ри-ку? — переспросил по слогам Раде. — С таких земель уйти, уйти на чужбину от живого сердца своей земли?.. Да ведь камень и то заплачет!.. Шутишь, господин добрый?

Газда повернулся и вышел, не сказав ни слова. Раде видел, с каким трудом старик поднимался по узкой лестнице. Когда он скрылся наверху, Раде положил деньги в торбу, закинул ее за плечо и, ни с кем не попрощавшись, вышел из лавки.

Шагая по улице, он еле сдерживался, чтоб не разрыдаться. Он не мог понять, почему газда отказался взять такую уймищу денег; разве Раде не собрал все, что у него было? И в голову лезла одна и та же мысль:

«Хочет и меня лишить родного крова, как Ружичей, Вуичей и прочих! Но какая корысть ему от того? Разве газде не выгоднее, чтоб я, как покойный отец, из года в год отдавал ему доход с земли и свой труд? Разве мне нужно что-нибудь, кроме кукурузной муки, которой я круглый год кормлюсь сам и кормлю семью?.. И всего этого ему мало… Решил погубить и меня, и домашних моих!»

— Эй, не рано ли? — проговорил он, останавливаясь. — Слишком рано, да!.. Покойный отец еще не истлел в могиле! — Его охватил ужас, великая невыразимая боль пронзила сердце… «А может, подставить патрону собственную спину, — подумал он, проходя по своей земле, такой пустынной и голой в этот предзимний пасмурный день, — да, подставить бы спину и пусть дерет с нее шкуру. Впрочем, не нужна ему моя шкура, для чего она ему? Он зарится на землю, которую так трудно сейчас добыть… И горе тому, кто выпустит ее из рук: упустишь — никто тебе ее не вернет!»

Дома Раде застал Марко, Машиного мужа. За последние дни он что-то повадился в дом, пристает, требует отдать ему десять талеров, хотя Раде и заплатил проценты, а осенью вспахал ему огород.

Марко задумчиво сидел у огня и курил Радин табак, — угостила его старуха мать, когда он пожаловался, нечем, мол, набить трубку.

Раде, увидав Марко, обозлился. Божица придвинула мужу стул к очагу. Он молча сел и уставился на огонь. И Смиляна и Божица терпеливо ждали, хотя их прохватывала дрожь. Они знали, зачем Раде пошел в город; если он сейчас мрачен и молчалив, значит, дело плохо: должно быть, газда все еще гневается! А перед уходом Раде мать предостерегала его, чтоб разговаривал с газдой по-хорошему: «Сынок, — говорила она своим скрипучим старческим голосом, — ласковое теля двух маток сосет!» Старуха и мысли не допускала, чтобы газда позарился на их землю: не такие они люди, до этого еще не дошли!

Марко тоже помалкивал, придумывая, как бы половчее завести разговор, а когда Божица сняла с огня казанок и замешала пуру, он отложил трубку в сторону и уселся с домочадцами обедать.

Прослышав, что газда Йово задумал разделаться с Раде, Марко начал побаиваться, как бы не пропали его талеры; несколько раз заходил он в суд, чтобы разузнать, как обстоят Радины дела, ничуть не смущаясь тем, что чиновники и служители, едва завидев, гнали его в шею.

Марко отложил, наконец, ложку и снова попросил табаку; закурил и, глядя на огонь, заметил: