Иво Чипико - Пауки

Уже под вечер прискакал на своем бешеном вороном отец Вране, приходский священник. Услышав топот, Илия вышел во двор и подхватил коня под уздцы.

Священник сошел с вороного и сказал:

— Поводи коня, заморил я его!

Конь был в пене и фыркал. Отец Вране, увидав в комнате больного бычка, рассердился и стал гнать его на двор. Бычок помедлил у наружных дверей и вдруг, быстро повернувшись, уставился на огонь своими большими глазами, в которых светились печаль и укоризна.

Священник приблизился к больному, отпустил ему грехи и причастил.

Тем временем с пашни возвращался скот, блеяли овцы, блекотали козы; внизу, под больным, в овине, куда дочь и невестка загоняли отару, шла сутолока и давка.

— Поистине скоты, а не люди! — ворчал отец Вране на Смиляну, готовясь читать отходную. — Зовете меня, когда больной уже в беспамятстве… Скоты!

Быстро, не попрощавшись, он вышел из дома; вырвав повод из рук Илии, вскочил на своего вороного и ускакал.

Пришел Раде, сел к огню и говорит отцу:

— Сам черт не догнал бы этого шального отца Вране! Злой… Разгорячил вороного… несется, как буря… И-их!

Едва успели схоронить Нико, как по селу уже шептались, что покойник на смертном одре завещал все свое добро двоюродному брату Раде, сыну Илии; усерднее других судачили женщины. Толки дошли и до Петра, а на посиделках всплыли среди мужчин уже как неоспоримая истина.

Дядя Петр ни минуты не сомневался, что все подстроил Илия, ведь недаром он отказался принять половину денег на поминки и сам расплатился с корчмарем. Ели и пили сколько влезет. А за последней чаркой забыли даже помянуть Нико. Илия ведь скаред: не будь у него своего расчета, не стал бы так тратиться. Да и соседи рассказывают, кто входил и выходил в тот день из дому! И что делали те двое, что тайком побывали у Илии?

Вот Петр и раздумывал, что бы ему предпринять. И решил посоветоваться с газдой Йово, потому что без денег и в церковь не сунешься.

Застав хозяина в лавке, Петр шепнул ему, что нужно бы поговорить наедине. Газда Йово провел его в контору и закрыл за собой дверь.

Петр со всеми подробностями разъяснил газде цель своего прихода, причем подчеркнул:

— Мне, клянусь здоровьем детей, покойный Нико сто раз твердил во время болезни, что мои сыновья такие же ему братья, как и Раде, и не меньше ему любы. Мыслимо ли, чтобы в смертный час Нико оставил все Раде?

— А кто свидетели? — спросил газда.

— Говорят, Крыло и тот лизоблюд, Журавль.

— Ненадежные свидетели, — заметил газда. — Однако послушай! Представим себе, что Нико — хоть это и сомнительно — вовсе не оставил завещания. Кому бы тогда досталось имущество?

— Досталось бы нам, братьям, мне да Илии, замужней сестре, деду и бабке со стороны его матери-покойницы. Так мне сказал писарь нотариуса. Чудно, этим двум старикам, полагаю, не могло даже присниться такое!

Газда Йово задумался. Лицо его стало серьезным, а в уголках губ не осталось и следа лживой улыбки; лицо вытянулось, подбородок опустился еще больше.

Газда отлично знал братьев Смиляничей; слыхал он и об их покойном отце, Раде, который убил когда-то из-за перепаханной полосы соседа, а потом пристал к гайдукам и перебежал в Турцию; там он и погиб. Был слушок, будто в ту пору он встречался в горах и пещерах со своим старшим сыном Илией. Сын приносил ему одежду и все необходимое, а уносил с собой добычу, которую отец отсылал домой. После смерти отца Илия и Петр долго не могли сговориться и поспешили разделить наследство на три части.

Знал он их поля и луга: живое сердце надела братьев прилегало к участкам Ружича и Вуича, которые сейчас почти целиком перешли в его руки.

Раздумывая о Никиной части, газда решил: «Нельзя, чтобы она целиком досталась Илии; Илия разбогатеет еще больше, а Петр по горло в долгах, всего его имущества не хватит с долгами расплатиться, да и мягче он, сговорчивее, чем Илия, — с ним легче легкого! Нетрудно будет и с завещанием, данным в смертный час да еще при таких свидетелях, как Крыло и Журавль. Можно не сомневаться, что покойный Нико никому ничего не завещал».

Газда хорошо знал крестьян, знал он и Илию: жаден до земли, готов ради нее хоть потуречиться.

Пока газда размышлял, Петр, не отрываясь, глядел на железную «вертгеймовскую» кассу: до чего объемистая и надежная! Сколько бы талеров в нее влезло? В голове его мутится от вороха исписанных бумаг, раскиданных по большому столу, и от толстых торговых книг. «Наверно, — думал он, — и мое имя не раз там записано; эта грязная бумага стоит больше нашего села вместе взятого! Как мы еще живы? Чудеса!»