Ливиу Ребряну - Ион

Титу, охваченный острой жалостью, притаился за спиной жандарма, встревоженно следя за отцом. Тот выглядел постаревшим, лицо у него до того побелело, что короткие седые усы едва различались на нем.

— Ренегат!.. Позор!.. Предатель!.. Долой!.. — вопили вокруг Титу десятки голосов. В волнении он поднял руки, точно хотел остановить поток нещадных оскорблений.

Грофшору, все еще перекорявшийся с офицером, завидев Херделю, повернулся и негодующе бросил ему:

— Нехорошо, господин Херделя, что именно вы…

Учитель остановился, не проронив ни слова. Но тут вмешался офицер:

— Пардон!.. Прошу не терроризировать избирателей! Здесь не разрешается оказывать давление! — заявил он, становясь между ними, и потом добавил, обратясь к Херделе: — Проходите, проходите, господа!

— Я протестую, вы опять нарушаете закон! — вскричал Грофшору, затевая новую перепалку с офицером.

У входа в примарию солгабир Кицу пожал Херделе руку и представил его низенькому толстому господину в золотых очках, с редкими рыжеватыми усами.

— Господин кандидат, это один из наших друзей!.. Позвольте представить?

Тот протянул руку Херделе и машинально проговорил:

— Очень рад… Всегда буду к вашим услугам… Всегда…

Херделя, воспрянув духом, принял его слова как льготу и прошел в канцелярию письмоводителя, где за длинным столом восседал с карандашом в руке судья из бистрицкого окружного суда, сухощавый, остроносый, с маленькими недобрыми глазами. Учитель знал его. Рядом с ним сидели двое, тоже судейские, они заносили в печатные бланки поданные голоса. Комната была забита людьми, испытующе оглядывавшими избирателей.

Херделя с неизменной улыбкой подошел к столу, держа шляпу в руке. Судья, бывший председателем избирательной комиссии, вопросительно посмотрел на него.

— Я голосую за господина кандидата Бека! — сказал учитель, опершись на край стола и засматривая в глаза судье, как бы прося попомнить о нем и заступиться, когда он явится на суд.

Те двое записали его в бланки, а председатель устало и безучастно сказал:

— Следующий!

Херделя посторонился, уступая место своим спутникам.

— Это все из Припаса, — заметил он, обращаясь к судье, но тот как будто и не слышал, почесывал за ухом карандашом и смотрел на своих подручных, записывавших голоса.

В шесть часов вечера комиссия объявила об избрании кандидата Белы Бека большинством в пять голосов.

Весть о результате мигом облетела истомленную толпу и была встречена криками возмущения, национальными песнями. Но вскоре площадь опустела. Зато стало людно в корчмах, принявших под свой кров жаркие комментарии, поздравления, угрозы, не смолкавшие до глубокой ночи…

Херделя с упоением рассказывал домашним, как депутат пожимал ему руку и обещал всяческую поддержку, как ему улыбался судья и как морщил лоб, стараясь запомнить его фамилию.

— Теперь уж я ничуть не тревожусь насчет суда… Теперь я могу спокойно спать! — с гордостью сказал он. — Ну что, видал, как важно уметь обходиться с людьми? — торжествующе обратился он к Титу.

— Видал… видал! — изнеможенно проговорил тот.

Глядя на отца и слушая его, Титу вспоминал рев толпы на площади, когда тот проходил по ней, и его бледность, и собственное чувство мучительной жалости, ставшее теперь еще глубже. Он был удручен и подавлен, точно лишился всех надежд в жизни. «Вот от чего зависит осуществление идеи! — думал он. — Пять голосов! Значит, как раз отцовы голоса… Это чтобы облегчить себе дело в суде! Если бы не суд, восторжествовала идея… И хоть бы суд добром кончился!.. Вот что решает судьбу народа: какие-то грязные мелочи… И все-таки идея не может умереть! Идея — живая душа».

Пользуясь тем, что письмоводитель из Лушки был в Армадии по случаю выборов, Титу уехал с ним на другой же день. «Если я тут дольше пробуду, я совсем погрязну в житейской тине!» — думал он при прощании.

— Папаня, он прогнал меня… — чуть слышно выговорила Ана с застывшим ужасом в глазах, ожидая расправы.

Василе Бачу завтракал. Он вздрогнул, увидя ее, желтую, осунувшуюся, с огромным животом. Отхлебнув молока, он закусил корочкой кукурузной лепешки, потом долгим взглядом посмотрел на Ану и, сусоля кусок во рту, ответил:

— Ладно…. Останешься тут, благо есть где… Вот что, я далеко еду, в Зэхату, подрядил людей на прополку… Так ты присматривай за домом…

Говорил он спокойно. Ана смешалась, думая, что ослышалась, не посмела сесть, пока сама не увидела, как он уехал на телеге.