Фрэнк Норрис - Спрут

Берман с неожиданным проворством соскочил с седла и, прикрываясь конем, пустился наутек, перебегая от дерева к дереву. После осечки Дайк стал палить, не целясь, разряжая револьвер в своего врага, не думая о том, что ждет его. Ни одна пуля не попала по назначению, и, прежде чем он успел выхватить нож, его окружили.

Не сговариваясь, не дожидаясь сигнала, повинуясь лишь интуиции, безошибочно определившей момент, преследователи — Дилани и Кристиен, с одной стороны, шериф и полицейский, с другой — бросились на Дайка. Они не стреляли. Его нужно было взять живым. Кто-то схватил лассо, висевшее на луке чьего-то седла, и они попытались связать Дайка, но не смогли.

Соотношение сил было — один к четырем; с одной стороны, четыре человека, за которыми стоял закон, с другой — один раненый грабитель, истощенный, вымотанный денной и нощной погоней, вконец ослабевший от отсутствия сна, постоянной жажды, голода и ни на секунду не покидавшего его мучительного ощущения ежеминутной опасности.

Они облепили его со всех сторон, хватали за ноги, за руки, за глотку, за волосы, наносили удары, душили, пинали, валили с ног, катались по земле вместе с ним, с трудом подымались на ноги и снова кидались на него.

А Дайк все не сдавался. В этом клубке дерущихся людей, в мелькании увертливых тел, переплетенных рук и напруженных ног перед Берманом время от времени возникало его пылающее лицо, налитые кровью глаза, слипшиеся от пота волосы. Он то оказывался на земле, прижатый двумя лежавшими у него на ногах полицейскими, то вдруг снова вывертывался, пытаясь подняться на одно колено, а то неожиданно вставал во весь рост, хотя часть врагов, пытаясь ему помешать, висла на нем. Его огромная сила словно удвоилась; когда его хватали за руки, он бодался, как бык. Много раз казалось, что его вот-вот одолеют, но он вдруг высвобождал руку, ногу, плечо, и враги, считавшие, что справились с ним, на мгновение овладевшие своей жертвой, стиснувшие ее, державшие железной хваткой, вдруг отцеплялись, потому что Дайк отшвыривал кого-то прочь, и тот, обливаясь кровью, катился кубарем, а сам он, уворачиваясь от ударов и расталкивая наседавших противников, пятился, работая в то же время кулачищами, как поршнями, и волоча за собой всех, кто висел на нем.

Он несколько раз вырывался у них из рук и какое-то мгновение стоял почти свободный, тяжело дыша, дико вращая глазами, в изодранной в клочья одежде, окровавленный, обливающийся потом, страшный, — но почти свободный! И в один из таких моментов шериф воскликнул вполголоса:

— Черт возьми, да ведь он у нас еще уйдет!

Но Берман наблюдал за схваткой спокойно.

— Все это говорит, что упрямства у него хоть отбавляй, — заметил он, — но вот насчет здравого смысла слабовато.

Увы, как ни вырывался Дайк из цепких рук и железных объятий, как ни расшвыривал наседавших на него врагов, как ни отвоевывал мгновения свободы — каждый раз оказывалось, что кто-нибудь из нападавших да повиснет у него на руке, на ноге, на шее, а остальные, переведя дух, тоже накидывались на него, несокрушимые, беспощадные, свирепые, как собачья свора, спущенная на волка.

Наконец двоим из них удалось свести вместе запястья Дайка, и шериф, изловчившись, защелкнул на них наручники. Но даже тут Дайк, орудуя стальными наручниками как средством нападения, умудрился так стукнуть ими по лбу Дилани, что тот свалился с ног. Но он больше уже не мог обороняться от тех, кто нападал на него с тыла, и лассо наконец было наброшено на него; руки оказались крепко примотанными к бокам. Дальнейшее сопротивление стало бесполезным.

Раненый полицейский сидел на земле, привалившись к валуну и поддерживая двумя руками окровавленную челюсть. Лошадь шерифа с раздробленной ногой пришлось пристрелить. Лоб Дилани был рассечен до самого виска. У шерифа была вывихнута правая кисть. Второй полицейский до того обессилел, что не мог без посторонней помощи сесть в седло.

Он и сам впал в полуобморочное состояние, пошатнулся и не мог сделать ни шагу. Его усадили на кобылу Энникстера, и шериф повел лошадь в поводу, Берману пришлось поддерживать Дайка сбоку. Небольшая процессия спустилась с холма и повернула к Боннвилю. Там будет составлен специальный поезд, состоящий из паровоза и одного вагона. Эту ночь разбойник проведет за решеткой в висейлийской тюрьме.

Когда они тронулись, Дилани с Берманом оказались в хвосте. Бывший ковбой повернулся к своему хозяину.

— Ну, начальник, — сказал он, с трудом переводя дыхание и бинтуя раненую ногу. — Взяли мы его наконец!