Фрэнк Норрис - Спрут

— Мерзавец! Ты соображаешь или нет, что людей за меньшее стреляют! — кричал Остерман. — Ты нас продал! И если ты мне когда-нибудь еще на глаза попадешься, я тебе твою поганую морду разобью, можешь не сомневаться.

— Рукам волю не давать! — крикнул Лаймен, закипая злобой, как загнанная в угол крыса. — Вы что себе позволяете! Не забывайтесь!

— Сколько тебе дадено? — орал Хэррен.

— Да, да, какая тебе цена? — подхватили остальные фермеры. Они были вне себя от ярости, слова цедили сквозь зубы и жестикулировали преимущественно кулаками.

— Вы прекрасно знаете, что Комиссия работала добросовестно, — отбивался Лаймен. — Что все было честно… по совести…

— Врешь! — рявкнул Энникстер. — Врешь, взяточник! Тебя купили и расплатились с тобой чистоганом.

С этими словами он будто нехотя развернулся и нанес Лаймену удар прямо в лицо. Лаймен пошатнулся и отступил назад к стене, но споткнулся о свой портфель и удержался на ногах лишь потому, что уперся спиной в закрытую дверь. Магнус вскочил. Ударили его сына, и отцовские чувства, желание защитить мгновенно пробудились в нем; пробудились на миг и тут же умерли навсегда. Он не произнес слов, которые хотел было сказать. Опустил поднятую руку. Нет, отныне у него был только один сын! А этот жалкий, еле держащийся на ногах субъект в щегольском костюме, с бледным лицом и разбитой в кровь губой, — больше ему не сын! Удар по лицу не такой уж позор по сравнению с тем позором, которым он покрыл себя.

Но Геттингс, как старший среди них, счел своим долгом вмешаться. Он оттащил Энникстера назад с криком:

— Перестаньте! Нельзя же… на глазах у отца!..

— Я не отец этому человеку, господа! — воскликнул Магнус. — Отныне у меня только один сын! А вас, сэр, — обратился он к Лаймену, — я попрошу немедленно покинуть мой дом!

Лаймен, прижимая платок к губам, со съехавшим набок галстуком схватил пальто и шляпу. Его трясло от бешенства, выпуклые глаза налились кровью.

— Негодяи! — выкрикнул он с порога, распахивая дверь. — Негодяи, хамы! Сами обстряпывайте теперь свои темные делишки! Мы с вами квиты. Где, интересно, вы набрались понятий о достоинстве? С чего это вы вдруг стали честными и порядочными? Перед выборами в Сакраменто вы не были такими чистоплюями! Как была избрана комиссия, помните? А теперь я, видите ли, взяточник? Да? А тот, кто дает взятки, разве лучше? Спросите Магнуса Деррика, что он думает по этому поводу? Спросите, сколько он уплатил в Сакраменто главарям демократической партии, чтобы изменить настроение Съезда?

Хлопнув дверью, он вышел.

Пресли вышел вслед за ним. Сцена, свидетелем которой он оказался, подействовала на него удручающе; он испытывал омерзение и беспредельную усталость. Ему хотелось бежать от всего этого. Покинув столовую и сборище разгоряченных, озлобленных людей, он вышел на веранду и плотно притворил за собой дверь. Лаймен куда-то исчез. Вокруг не было никого. После жары и духоты столовой, где горело сразу несколько ламп, чудесная ночная прохлада была особенно приятна, а после ярости и галдежа, сопутствовавших совещанию, невозмутимый покой ночи воспринимался как изливаемая звездами на землю благодать. Пресли подошел к краю веранды и повернулся лицом к югу.

Прямо перед ним лежали необозримые поля Пшеницы. Ее стебли, насчитывающие уже немало дней, успели сильно подрасти за это время.

Она расстилалась, как безбрежный и безмолвный океан, отливающий бледно-зеленым в свете луны и мерцающих звезд — могучая сила, всем народам кормилица, источник жизни на земле. Даже сейчас, ночью, под куполом звездного неба, она неустанно тянулась вверх. И по сравнению с этим сцена в комнате, которую он только что покинул, показалась Пресли мелочной и суетной. Пшеница! Это из-за нее грызлись хозяева железной дороги, владельцы ранчо, человек, предавший Союз фермеров, участники темного сговора. Как будто люди были властны повлиять как-то на эту титаническую силу. Что значат эти мелочные обиды, перепалки, ссоры из-за пустяков, выеденного яйца не стоящая сутолока? Что значит этот человеческий муравейник рядом с бескрайним, величественным, бесстрастным океаном Пшеницы? Неохватный, спокойный, неодолимый, он творил то, что ему было от века положено. Люди — пигмеи, мошки, роящиеся на солнце, — нахально жужжащие и дерущиеся, занятые своими ничтожными сварами, они рождаются, отживают свой короткий срок и умирают. Пшеница же, погруженная в Нирвану, растет и растет под покровом ночи, наедине со звездами и с Господом Богом.