Фрэнк Норрис - Спрут

— Ну вот, — сказала она.

— Вот, — отозвался Энникстер. — Ты счастлива? — спросил он, заметив, что у нее в глазах стоят слезы.

Она энергично закивала и, крепясь, улыбнулась ему.

— Ты сегодня что-то бледная, — сказал он, озабоченно глядя на нее. — Тебе нездоровится?

— Нет, я чувствую себя достаточно хорошо.

Его беспокойство еще более усилилось.

— Достаточно? Но не совсем? А?

Хилму и правда слегка укачало, — от Сан-Франциско до Оклендского мыса они ехали на пароме. Тошнота ее не совсем прошла. Но Энникстера не удовлетворило такое объяснение. Он пришел в страшное волнение.

— Тебе плохо! — воскликнул он встревоженно.

— Да нет же, нет, — запротестовала она, — вовсе мне не плохо.

— Но ты сказала, что чувствуешь себя не совсем хорошо. Что у тебя болит?

— Да не знаю я. Нигде у меня не болит. Господи Боже! Ну, что ты всполошился.

— Может, у тебя головная боль?

— Вовсе нет.

— Значит, ты просто утомилась. Конечно! И неудивительно — сколько тебе пришлось сегодня мотаться по моей милости.

— Милый, я не устала и не больна, и все у меня в порядке.

— Не говори, я же вижу. Сейчас я распоряжусь, чтобы постелили постель, и ты ляжешь.

— Ну, что народ смешить!

— Слушай, скажи мне, что у тебя болит? Покажи где. Рукой покажи! Может, ты хочешь покушать?

Он спрашивал и переспрашивал, не желая менять тему разговора; уверял, что у нее синяки под глазами и что она похудела.

— Надо бы узнать, нет ли при поезде врача, — бормотал он, растерянно оглядываясь вокруг. — Покажи-ка язык. Я знаю: глоток виски — вот что тебе нужно, и хорошо бы чер….

— Ни в коем случае! — воскликнула она. — Я совершенно здорова. Погляди на меня. А теперь скажи, похожа я на больную?

Он с горестным видом вглядывался ей в лицо.

— Нет, ты как следует посмотри. Я же образец здоровья, — настаивала она.

— С одной стороны, может, и так, — начал он, — но вот с другой…

Хилма затопала ногами и изо всех сил стиснула кулаки. Потом зажмурилась и замотала головой.

— Даже слушать не хочу, не хочу, не хочу! — кричала она.

— Но все-таки я…

— Бе-бе-бе, бе-бе-бе! — передразнила она его. — Не хочу, не хочу! — И зажала ему рот рукой. — Гляди-ка, вон идет официант из вагон-ресторана, приглашает ужинать, а твоя благоверная проголодалась!

Они пошли в вагон-ресторан и поужинали, а состав, выйдя тем временем на главную магистраль, все набирал скорость и уже мчался на всех парах; так будет он нестись чуть ли не неделю, наматывая на колеса мили, как пряжу на веретено.

Уже смеркалось, когда они проехали Антиок. Вечерняя заря вдруг описала круг и оказалась справа по ходу поезда за горой Дьябло, которая встала перед ними во весь рост, видимая чуть ли не от самой подошвы. Теперь поезд шел в южном направлении. Проехали Нероли, потом Брентвуд, потом Байрон. С наступлением сумерек вдалеке по обе стороны полотна начали выстраиваться горы, заслоняя горизонт. Поезд грохоча несся вперед. Пространство между горами было поделено на мелкие и крупные хозяйства. Чем дальше, тем крупнее они становились; начали появляться огромные пшеничные поля; ветер, поднятый несущимся мимо поездом, колыхал пшеницу, и казалось, что по ней пробегают волны. Горы становились выше, растительность пышнее, и к тому времени, как взошла луна, поезд уже давно оставил позади северо-восточную границу долины Сан-Хоакин.

Энникстер с женой занимали целое купе, и перед тем, как они улеглись спать, проводник опустил верхнюю полку. Хилма, сидя в постели и закрыв лицо обеими руками, прочла молитвы, потом поцеловала мужа, пожелала ему спокойной ночи и сразу, как маленькая, уснула, не выпуская его руки из своих.

Энникстер обычно плохо спал в поезде; задремывал и тотчас просыпался, томился, то и дело поглядывая на часы, сверяясь с расписанием всякий раз, когда поезд останавливался; дважды он выходил попить воды со льдом, а потом подолгу сидел на узкой полке, потягиваясь, зевая, и бормотал неизвестно по какому поводу:

— Господи помилуй! О-хо-хо, помилуй Господи!

В вагоне было с десяток пассажиров, — дама с тремя детьми, компания школьных учительниц, два коммивояжера, тучный господин с бакенбардами и хорошо одетый молодой человек в клетчатой дорожной кепке, который, как заметил Энникстер, перед ужином читал по-французски «Тартарена из Тараскона» Доде.

К девяти часам все они уже улеглись. Изредка Энникстер слышал сквозь равномерное постукивание колес, как кто-то из детей начинает ворочаться и хныкать. Тучный господин настырно храпел на все лады, выводя протяжные рулады то раскатистым басом, то литом. Изредка по вагону проходил кондуктор, повесив на руку фонарь с белыми и красными стеклами. В конце вагона, где спальные места оставались незанятыми, сидел проводник в белой форменной куртке из парусины и дремал, уронив голову на плечо и разинув рот.