Доха, отходя вразвалку, гудит:
– Ну, не очень-то верещи… правительственный!
Виталий Витальевич грозит кулаком Цин. Та смущенно взвешивает на ладони принесенные щепки: они сухи совершенно. Она не понимает.
На рассвете в дверь скребут. Женщина Цин снимает засов и, чуть наклонив голову, смотрит в темноту. Чья-то лохматая, в шкурах, рука просовывается и тянет ее за платье. Она, не обернувшись, уходит.
Профессор озлобленно хватает гыгена за вытянутую вперед руку. Тот садится, глаза его мечутся по потолку, на лице блаженная радость. Профессор опускает ему руку, тот вздрагивает.
– Сми-и-ирна-а! – кричит Дава-Дорчжи. – Здорово, молодцы-ы!
Виталий Витальевич шевелит его плечо, семенит вокруг кровати – и стараясь перекричать гыгена:
– Послушайте, она ведь ушла, ушла!… Необходимо крикнуть: назад! Я же не знаю этого слова по-монгольски… Послушайте, ее присутствие в ваших интересах, – кто вам будет мыть белье!… Разве мне разорваться! Послушайте, Дава-Дорчжи.
– Молчать! Какая там сволочь строй ломает? Ни с места! Сми-и-ирна-а-а!…
Профессор распахивает дверь и тоненьким, срывающимся голоском – в ночь:
– Послушайте, вы-ы!…
По щепке, что лежит подле вагонных ступеней, шуршит и перекатывается снег. Сухой шорох, щепка тоже сухая. Ее обронила Цин.
Глава седьмая
Все о том же металле, благоухающем спокойствием
…Жизнь человека часто бывает лишь продолжением его детства.
Из записной книжки профессора Сафонова
…Поезда пропускали грохочущие и звенящие дни. Доски, железо и люди мчатся вперед. У синих льдов одинокие волки, туго задрав молодые морды, воют на поющую сталь. В степи одна должна быть песня – волчья. У людей песни человечьи и железные. Волку страшно.
Дава-Дорчжи чувствует пальцы. Оно трепетно и радостно – это первое ощущение. Поднять и опустить палец руки – на вершок, – отодвинуть его по одеялу. Влажно и слабо все тело, горят уши, – так, наверное, цветут цветы. Упоенная цветущая слабость.
Подле печки, как и всегда, сидит в шинели, подпоясанный облупившимся ремнем, сутулый старикашка.
– Профессор!
Старикашка, вихляя одной ногой, знакомым шагом подвигается к кровати. Дава-Дорчжи манит его пальцем, шепчет, задыхаясь, в ухо:
– Не подох ведь!
И улыбается, ему кажется – он улыбается всем лицом, но шевельнулись только брови и слегка мускулы подле губ.
Профессор не знает, что теперь делать. Волновать нельзя. Он жует, косится, задумчиво вздыхает.
– Да… теперь питаться нужно.
– Давайте же!
И Дава-Дорчжи ест.
Профессор кормит его размоченными в воде булками, он жадно тянет воду и пальцами шарит в кружке:
– Еще!
Чтобы отвлечь его, Виталий Витальевич говорит осторожно:
– Цин скрылась уже три недели, и я ничего не слышал о ней.
– Еще!
– Вы были в бреду, и, по-моему, достаточно было крикнуть одно слово, чтобы она немедленно вернулась. Ее увел какой-то или грузин, или черкес.
– Еще!
На другой день Дава-Дорчжи сжимает уже кулак и трет им по одеялу:
– Еще давай, старая карга!
– Вам нельзя много есть, Дава-Дорчжи, у вас суженный кишечник…
– Давай! Еще давай, жрать хочу!… Все поел… мяса хочу!
Тогда профессор меняет в поселке возле станции свое обручальное кольцо. – Когда он возвращается с мясом и молоком, гыген лежит на полу: он пытался ползти.
– Давай!
Он хватает зубами молоко, льет его себе на шею и с шеи скребет ладонями в рот.
– Еще… еще!…
Профессор отодвигает бутылку.
– Уже Омск, Дава-Дорчжи. Где здесь у вас знакомые?
Гыген сыт, спит.
Теплушка в тупике, на сортировочной. Тысячи пустых вагонов. Между составами рыскают собаки. Виталий Витальевич собирает по вагонам оставленные поленья, доски.
В комендантской говорят ему:
– На Дальнем Востоке и в Маньчжурии белогвардейские восстания, товарищ. Мы не имеем времени отправлять какие-то экспедиции с Буддами… а если у вас там в Буддах-то эсеровские воззвания, вы такой возможности не допускаете?
– Осмотрите.
– У меня, товарищ, семьдесят составов каждый день – до коли каждому под подол заглядывать…
Однако профессор Сафонов снимает рогожи, прикрывавшие Будду, и всего вытирает тряпкой. Во время тряски отломился кусок высокой короны, зияет кроваво медь. Куска нет: вымела или утащила Цин.
Профессор осматривает свои мандаты: на них бесконечное число штемпелей, справок и резолюций.
– Правильнее мы поступим, Дава-Дорчжи, если отправимся через Семипалатинск, горами? Подле Иркутска восстание. И пускают поезда в Семипалатинск… Оттуда ехать труднее.
Читать дальше