Генри Джеймс - Вашингтонская площадь

Через полчаса ей пришлось спуститься к обеду; за столом ее поддерживало страстное желание не показать отцу, что с ней что-то произошло. Желание это впоследствии очень поддерживало ее; помогло оно и в тот первый вечер хотя притворство Кэтрин было и не так успешно, как ей казалось. Доктор Слоупер разговорился. Он рассказал множество историй о занятном пуделе, которого видел в доме одной старой дамы, своей пациентки. Кэтрин не только пыталась делать вид, что слушает анекдоты о пуделе, но и принуждала себя вникать в них, чтобы не думать о ссоре с Морисом. Может быть, ей показалось; может быть, он ошибся, а она чересчур поддалась ревности; не меняются же люди за несколько дней. Однако она скоро вспомнила, что и раньше ее посещали сомнения, непонятные подозрения — неясные, но болезненные — и что со времени ее возвращения из Европы Морис стал другим; тут она снова стала прислушиваться к рассказам доктора; рассказывал он необыкновенно хорошо. После обеда Кэтрин сразу пошла к себе: провести вечер с теткой она была не в силах. Весь вечер она сидела одна и мучилась сомнениями; терзания ее были ужасны, но что их породило — ее расстроенное воображение, ее болезненная чувствительность? или жестокая действительность? Неужели самое ужасное и впрямь произошло? Миссис Пенимен с похвальным, хотя и необычным для нее тактом почла за лучшее не беспокоить девушку. Истина, впрочем, заключалась в том, что она заподозрила неладное и — как это свойственно человеку несмелому — не стала противиться желанию переждать бурю в укрытии. Пока в воздухе еще чувствовалась тревога, она предпочитала не рисковать.

Несколько раз в течение вечера она проходила мимо двери Кэтрин, словно рассчитывая услышать стоны. Но за дверью стояла мертвая тишина. И потому, прежде чем лечь, миссис Пенимен постучала и испросила разрешения нарушить одиночество племянницы. Кэтрин сидела с книгой и притворялась, что читает. Она не ложилась, ибо не рассчитывала скоро уснуть (после ухода тетушки девушка действительно полночи не спала, но не стала уговаривать гостью остаться). Миссис Пенимен вошла, ступая осторожно и неторопливо, и с величественным лицом приблизилась к племяннице.

— Боюсь, что ты чем-то встревожена, дорогая, — сказала она. — Быть может, тебе нужна моя помощь?

— Я ничем не встревожена и не нуждаюсь ни в какой помощи, — ответила Кэтрин, солгав легко и непринужденно и тем доказав, что не только пороки, но даже и случайные несчастья дурно влияют на нашу нравственность.

— С тобой ничего не произошло?

— Ровно ничего.

— Ты уверена, дорогая?

— Совершенно уверена.

— И тебе действительно не нужна моя помощь?

— Нет, тетушка, спасибо, я только прошу вас оставить меня одну.

Миссис Пенимен сначала опасалась слишком горячего приема, но теперь холодность племянницы ее разочаровала. И, рассказывая впоследствии разным людям и с очень разными подробностями о том, как кончилась помолвка ее племянницы, тетушка не забывала упомянуть, что в один прекрасный вечер эта юная дама "указала ей на дверь". Характер миссис Пенимен проявлялся в том, что упоминала она об этом факте не по злобе (напротив, тетушка достаточно жалела Кэтрин), а просто из природной склонности приукрашивать всякий предмет, которого она касалась.

Кэтрин, как я сказал, полночи не ложилась — будто все еще надеялась, что Морис Таунзенд позвонит у дверей. Надежда эта вернулась к ней наутро, но, хотя в такое время дня никто не назвал бы ее нелепой, осуществиться ей было не дано. Молодой человек не пришел и не написал — ничего не объяснил, не успокоил девушку. По счастью, твердая решимость Кэтрин не выдать себя перед отцом помогала девушке справляться с тревогой, которая приняла уже огромные размеры. У нас будет еще случай проверить, удалось ли ей обмануть отца; на миссис Пенимен — женщину редкой проницательности — нехитрые уловки девушки не подействовали. Эта дама без труда заметила волнение племянницы, а уж когда происходили волнующие события, миссис Пенимен не могла оставаться в стороне. На следующий вечер она возвратилась к прежнему разговору и предложила Кэтрин довериться ей — снять бремя со своего сердца. Может быть, она сумеет объяснить девушке то, что ей кажется непонятным и о чем она знает больше, чем думает племянница? Но если накануне Кэтрин держалась холодно, то на сей раз она обошлась с теткой даже надменно.

— Вы заблуждаетесь; я не понимаю, о чем вы говорите. Не знаю, что вы мне хотите навязать; я вовсе не нуждаюсь в объяснениях.