Генри Джеймс - Вашингтонская площадь

— Так вы не поедете? — спросила Кэтрин, глядя на него.

Морису не хотелось отказываться от своего плана затеять ссору — это бы так все упростило. Он сверху вниз посмотрел на Кэтрин и самым мрачным образом нахмурился.

— Вы неблагоразумны! — сказал он. — Вы не должны настаивать!

Но она, как всегда, уступила, сказав:

— Да, я неблагоразумна; я знаю, что настаивать нехорошо. Но ведь это так естественно! И я настаивала только одну минуту.

— Одна минута может принести огромный вред. Когда я приду в следующий раз, постарайтесь быть спокойнее.

— А когда вы придете в следующий раз?

— Вы хотите ставить мне условия? — спросил Морис. — Я приду в субботу.

— Нет, придите завтра, — попросила Кэтрин. — Я хочу, чтобы вы пришли завтра. Я буду спокойна и благоразумна, — добавила она; волнение ее усилилось до крайности, и это обещание было более чем уместно. Ужас внезапно охватил девушку — точно все ее неясные страхи и сомнения внезапно обрели реальность и вылились в неописуемую тревогу; все ее существо в этот момент сосредоточилось на одном желании: удержать Мориса в комнате.

Он склонился и поцеловал ее в лоб.

— Когда вы спокойны, вы — само совершенство, — сказал он. — А ажитация вам, право, не к лицу.

Кэтрин силилась подавить свое возбуждение (только сердце у нее возбужденно билось, но с этим ничего нельзя было поделать); помолчав, она спросила как можно ласковей:

— Обещаете прийти завтра?

— Я сказал, что приду в субботу, — улыбнулся Морис; он то хмурился, то улыбался и находился в полном замешательстве.

— И в субботу тоже, — сказала Кэтрин, пытаясь улыбнуться, — но сперва завтра.

Морис двинулся к выходу, но девушка проворно обогнала его и прислонилась плечом к двери; чтобы удержать его, Кэтрин была готова на все.

— А если что-нибудь помешает мне прийти завтра, вы, конечно, скажете, что я вас обманул!

— Что может вам помешать? Вам стоит только захотеть.

— Я же не какой-нибудь повеса — у меня дела! — раздраженно воскликнул Морис.

Тон у него был такой грубый и неестественный, что Кэтрин беспомощно взглянула на него и поспешила отвернуться, а он тотчас взялся за ручку двери. Ему попросту хотелось убежать. Но она уже снова приблизилась к нему и проговорила тихим, но чрезвычайно напряженным голосом:

— Морис, вы меня оставляете?

— Да, ненадолго.

— Когда же вы придете?

— Когда к вам снова вернется благоразумие.

— Такое благоразумие, как у вас, ко мне уже не вернется!

Кэтрин все еще пыталась удержать его; они едва не боролись.

— Подумайте, на что я пошла ради вас! — вырвалось у девушки. — Морис, я отказалась от всего, от всего!

— Вы снова все это получите!

— Снова? Значит, вы что-то задумали! Что, Морис? Что случилось? Что я такого сделала? Отчего вы так переменились?

— Я напишу вам, — пробормотал Морис, — я лучше напишу.

— А, так вы не придете — воскликнула Кэтрин и заплакала.

— Дорогая Кэтрин, напрасно вы так говорите! — возразил он. — Мы еще увидимся. Обещаю вам!

Тут ему наконец удалось переступить порог, и он затворил за собой дверь.

С тех пор тихое горе девушки ни разу не находило выхода в слезах; а если такое и случалось, миру об этом ничего не известно. Но в тот вечер она рыдала долго и безутешно — бросилась на софу и самозабвенно отдалась своим страданиям. Она сама не понимала, что произошло; со стороны их размолвка выглядела вполне заурядно: все девушки ссорятся с возлюбленными, и это еще не означает разрыва; Кэтрин вовсе не имела причин видеть тут какую-то угрозу. И все же она чувствовала боль, точно от раны, — пусть даже Морис и не нанес ей раны. Ей казалось, что с лица его внезапно спала маска. Он хотел от нее уехать; он был зол и жесток, странно говорил и странно глядел на нее. Кэтрин была потрясена и раздавлена; всхлипывала, спрятав лицо в подушки, и говорила сама с собой. Потом поднялась, испугавшись, что кто-нибудь может войти — отец или миссис Пенимен, — и долго сидела, неподвижно глядя перед собой, между тем как в гостиной сгущались сумерки. Ей пришло в голову, что он, может быть, вернется и извинится перед ней, возьмет свои слова обратно; уговаривая и обнадеживая себя, Кэтрин долго вслушивалась — не зазвонит ли дверной колокольчик. Прошло много времени, но Мориса все не было; темнело; в изящной и скромной гостиной с ее светлыми, чистыми тонами наступил вечер; камин догорел. Когда совсем стемнело, Кэтрин подошла к окну. Она полчаса простояла, глядя на крыльцо и надеясь увидеть Мориса у подъезда. Наконец она отвернулась, ибо увидела возвратившегося домой отца. Он заметил ее сквозь стекло и, остановившись возле мраморного крыльца, церемонно, с преувеличенной вежливостью приподнял шляпу. Его жест так не соответствовал ее состоянию, величавый и почтительный поклон был так неуместен по отношению к несчастной девушке, презренной и брошенной, что Кэтрин в ужасе затрепетала и поспешила уйти к себе. У нее было такое чувство, будто в этот момент она отреклась от Мориса.